Сущность - Арно Штробель

— Да, возможно.

Некоторое время мы ехали молча. Потом я спросил Менкхоффа, что он собирается делать с документами, лежавшими на заднем сиденье.

— Заберу домой и проведу с ними долгий вечер, — пояснил он. — А если хочешь оказать мне большую услугу — поедем вместе, поможешь.

Я удивился.

— Помочь? В чём я могу тебе помочь, Бернд? Ты хочешь разобраться, что тогда произошло с Николь Клемент. Я понимаю, для тебя это важно, но… не знаю, зачем тут я?

Менкхофф шумно выдохнул. Поднял руку ко лбу, растопырил пальцы и начал мягко массировать виски средним и большим, слегка надавливая круговыми движениями.

— Этот Лихнер… Помнишь фотографии, которые мы нашли в альбоме? Те два снимка, где Николь была вместе с ним?

— Да, конечно.

— Подпись под ними… Айнаттен, потом дата — август 2007-го — и «В хижине».

— Да, может быть. Дату я уже не помню, но насчёт хижины — ты тогда сказал, что это, вероятно, загородный домик.

— Это был август 2007-го, то есть вскоре после освобождения Лихнера.

Он заговорил быстрее, почти торопливо. Большой и указательный пальцы по-прежнему выводили маленькие круги на висках, ладонь закрывала глаза.

— Он был её терапевтом, лечил её долгое время и одновременно являлся её сожителем. Он имел над ней власть. Огромную власть. Вполне вероятно, что он вернул эту власть одним щелчком пальцев, стоило им встретиться снова.

Кажется, я начинал догадываться, к чему он ведёт. Метрах в ста впереди виднелся карман автобусной остановки. Я остановился там и повернулся к нему.

— Бернд, если ты… если ты хочешь увести её от него… я не знаю…

Он отмахнулся.

— Послушай меня, Алекс. Если допустить, что он точно знает, на какие кнопки нужно нажать, чтобы управлять Николь, и что он на них нажал, — тогда ведь возможно, что она ему… подчинена, верно?

Прежде чем я успел что-либо ответить, он продолжил — и теперь говорил не просто быстро: в его голосе появилось что-то истерическое, что-то абсолютно не свойственное Менкхоффу.

— А что, если он увиделся с ней не сразу после освобождения, Алекс? Что, если во время одного из отпусков из тюрьмы он уже побывал с ней в постели, а?

И тут наконец до меня стало доходить, что он имеет в виду. От одной только мысли об этом по спине пробежал холодок.

— Что, если не какая-то полька, а Николь тогда родила от него ребёнка?

Я пытался привести мысли в порядок и не находил слов.

— Подумай. 18 июня 2007 года родилась Сара Лихнер. А несколькими неделями позже — «В хижине». Ну?

— Но… — Мои проклятые мысли по-прежнему ворочались так же тяжело, как автомобильный двигатель морозным утром при минус двадцати. — Запись в больнице ведь была поддельной.

Его лицо исказила ухмылка, в которой мне в тот момент — возможно, виной тому было освещение — почудились безумные черты, вызвавшие настоящий страх.

— Но в том-то и дело, Алекс. Дилетантская подделка, с вымышленными именами врачей. Ты только подумай. Что я сделаю, если хочу, чтобы тот, кто станет копать, быстро понял, что запись фальсифицирована? А? Я не просто изменю имена врача и акушерки — нет, я поступлю гораздо хитрее: я впишу имена, которых вообще не существует, и тогда буду совершенно уверен, что подлог обнаружат. А его дружок Дич всё это для него и провернул.

— Прошу тебя, Бернд, расскажи мне без вопросов и загадок, в нескольких понятных предложениях, во что именно ты веришь.

— Я считаю, что Лихнер при первом же тюремном отпуске явился к Николь и снова подчинил её себе. Он её обрюхатил. Вскоре после его освобождения ребёнок появился на свет, и поскольку Лихнер знал, что его бывший сокамерник работает в клинике на нужном отделении, они отправились туда.

Он перевёл дыхание.

— Я пока не понимаю, какую роль играет та дыра на Цеппелинштрассе, но по каким-то причинам Лихнеру было важно вести что-то вроде двойной жизни. Может, потому что он знает свои наклонности и сам себе не доверяет. Он выстраивает двойное дно во всей этой истории с Николь и ребёнком. Он прекрасно понимает: если ребёнок исчезнет или что-нибудь случится, подозрение тут же падёт на него, — и потому подстраховывается заранее.

Когда его снова накрывает и он убивает девочку, соседку-панкершу подкупают, чтобы она внесла немного путаницы, а коллега Дич получает звонок и вносит небольшие правки в базу данных пациентов. И — раз! — мы верим, что кто-то подставил бедного Йоахима Лихнера, и дело считается закрытым.

Менкхофф смотрел на меня выжидающе, словно ждал, что я одобрительно хлопну его по плечу. Это была, без преувеличения, самая безумная история, какую мне доводилось слышать, и то, что именно мой напарник излагал её с непоколебимой убеждённостью, не просто сбивало меня с толку — это меня потрясло.

— Бернд, ты только подумай — не слишком ли это большое совпадение? — осторожно спросил я. — Что Дич работает именно на этом отделении? И как Лихнер мог два года прятать ребёнка? Должны же быть какие-то документы, визиты к врачу, мало ли что. Должны быть люди, которые видели этого ребёнка.

Я помолчал, потом добавил:

— И даже если всё это отбросить — что насчёт Николь? Ты правда веришь, что она промолчит, если Лихнер причинит вред её ребёнку? Бернд?

Менкхофф смотрел мимо меня в пустоту, покусывая нижнюю губу, и, казалось, мучительно искал ответ. Это выражение лица пугало меня.

— Бернд, пожалуйста, эта история… Ты в самом деле в это веришь?

Его взгляд вернулся из ниоткуда и снова нашёл мои глаза. Он набрал воздуху, начал было говорить, запнулся, начал снова.

— Нет. Нет.

Это было почти шёпотом, и глаза его при этом заблестели, увлажнились. Видеть этого человека таким было мучительно, и всё же я ощутил явное облегчение, потому что странная, безумная гримаса исчезла с его лица.

— То, что этот мерзкий ублюдок снова держит Николь под контролем, — это сводит меня с ума. Ты же видел тогда у неё на шее, что он с ней делал, Алекс. Как думаешь, что он творит с ней сейчас? После того как она давала против него показания? После того как он просидел больше тринадцати