Сущность - Арно Штробель

— Бросьте молоть ерунду, доктор Лихнер. Вот это, — он поднял полиэтиленовый пакет, — мы нашли в вашем шкафу. Сейчас я пойду и покажу это матери Юлианы. Если она опознает вещь — вам конец. Кроме того, вашу машину в данный момент проверяют на наличие ДНК-следов. Если малышка там побывала, мы это обнаружим, как бы тщательно вы всё ни вычистили. Бросьте сопротивляться. Признайтесь — это может послужить смягчающим обстоятельством.

Психиатр уставился на Менкхоффа с нескрываемым недоверием.

— Вы в своём уме? Что вы несёте? Вам позарез нужен виновный, и вы подбрасываете мне эту штуку. Откуда иначе вы точно знали, где именно искать? Дело раскрыто — и старший комиссар Менкхофф скоро станет ещё более старшим комиссаром. Разве нет?

Его взгляд снова переместился на меня.

— А вам, господин Зайферт, возможно, придётся жить с сознанием того, что настоящий убийца разгуливает на свободе, потому что ваш продажный коллега намеренно обвиняет невиновного. Вам это безразлично?

Нет, мне это было не безразлично. Но у меня не оставалось иного выбора, кроме как довериться своему напарнику.

Менкхофф не стал реагировать на обвинения Лихнера. Его тело выпрямилось, и он произнёс официальным тоном:

— Доктор Иоахим Лихнер, вы арестованы по подозрению в убийстве Юлианы Кёрприх. Сейчас я разъясню вам ваши права…

ГЛАВА 35.

23 июля 2009 года.

Менкхофф вернулся к нашему столику уже через несколько минут. Официантка как раз принесла эспрессо и кофе, которые мы с Вольфертом заказали. Я попытался прочесть что-то по его лицу, но безуспешно. Что-то в лице Менкхоффа изменилось — но что именно?

Глаза его были заметно покрасневшими, однако было и кое-что другое.

Он положил перед собой листок исписанной стороной вниз и посмотрел на Лихнера взглядом, от которого у меня мурашки побежали по коже.

— Почему вы никогда об этом не рассказывали?

Голос его звучал непривычно мягко.

Лихнер удивлённо приподнял брови.

— Простите? Что именно я должен был вам рассказать? Как ваш коллега только что весьма метко заметил, это медицинская карта пациента, и я связан врачебной тайной. Даже несмотря на то, что больше не могу работать психиатром — после того как меня тринадцать с лишним лет продержали за решёткой безо всякой на то вины. Вопрос в другом: почему вы за все эти годы ничего не узнали? Николь, по всей видимости, не слишком вам доверяла.

Менкхофф уставился на лежащий перед ним лист, словно пытался сквозь белую поверхность разглядеть то, что было написано на обратной, перевёрнутой стороне.

— Господин Лихнер, я хочу знать об этом всё. Всё.

Психиатр издал сквозь зубы шипящий звук и покачал головой — видимо, желая показать, что не в состоянии осмыслить чудовищность того, чего требует от него Менкхофф.

— Вы вообще о чём думаете, господин главный комиссар? Вы врываетесь ко мне домой, обвиняете меня в чудовищном преступлении против ребёнка, которого даже не существует, арестовываете меня, обыскиваете мою квартиру без ордера, и так далее, и тому подобное. А теперь, когда выяснилось, что я невиновен и вы ошиблись решительно во всём, вы ожидаете, что я в знак благодарности совершу ради вас настоящее правонарушение?

— Да, — ответил Менкхофф, и в этот миг я увидел то, что прежде счёл бы невозможным: Бернд Менкхофф выглядел уязвимым. Он опустил все свои защитные щиты.

Я должен ему помочь. Прикрыть его сейчас от острого и циничного ума Лихнера.

— Прекратите эту чушь про вашу невиновность, — вмешался я. — Я только что подробнейшим образом объяснил вам, как квалифицируется сексуальное злоупотребление в рамках терапевтических отношений, и вы, как врач, это прекрасно знаете. Так что вы далеко не невиновны, и если мы захотим, то одного этого хватит, чтобы вы мигом оказались обратно за решёткой! Кроме того, история с вашей дочерью ещё не закончена. Может, вы всё-таки к ней причастны — кто знает.

Взгляд Лихнера переместился с меня на Менкхоффа, затем — на Вольферта, который по-прежнему молча сидел рядом, и наконец вернулся ко мне.

— Чего вам ещё надо? Медицинская карта Николь у вас уже есть. И вы прекрасно понимаете, что я могу подать на вас за это в суд.

Краем глаза я заметил, что Менкхофф тоже смотрит на меня. В эту минуту он, похоже, целиком и полностью полагался на меня.

— В той маленькой комнате, где стояли коробки с документами, была ещё одна, подписанная «Николь Клемент». Внутри, как вам известно, лежала лишь старая подушка, но между элементами дна спрятался листок, который тоже, по всей видимости, относится к её медицинской документации. Стало быть, материалов по госпоже Клемент существует значительно больше. Итак: что изначально находилось в той коробке и где всё это теперь?

Лихнер помедлил. Он изобразил удивление, но я ему не поверил.

— Ладно, — ответил он наконец, словно это стоило ему неимоверных усилий. — Лишь малая часть сеансов с Николь задокументирована в её карте. Сеансов было больше. Гораздо больше. Николь была настолько тяжело травмирована, что мне пришлось интенсивно работать с ней на протяжении двух лет. Об этих сеансах я вёл нечто вроде дневника — множество отдельных листов, подробнейшим образом описывающих самые страшные годы её детства. Они заполняют четыре папки, и эти папки хранились в той коробке, которую вы видели.

— И где эти папки сейчас?

— Они… нет их больше. У меня их нет. Уничтожил.

Он лжёт.

Но зачем Лихнер сперва подробно рассказал нам об этих папках, полных сведений о Николь Клемент, а затем солгал об их местонахождении? Можно было сойти с ума. Что бы ты ни имел с этим человеком, в кратчайшие сроки его слова и поступки вступали в противоречие с любой логикой.

— Раз уж мы об этом, доктор Лихнер, — почему у вас, собственно, две квартиры?

Его тело едва заметно напряглось.

— Потому что мне так хочется, господин главный комиссар. Или — если сформулировать иначе — это вас не касается.

— Ну, тут можно…

— Он прав, Алекс, — перебил меня Менкхофф. — Не наше дело. Пойдём.

Он поднялся, порылся в кармане брюк и извлёк несколько мятых купюр. Окинув взглядом напитки на столе, сунул десятку и пятёрку под нетронутую пепельницу.

— Пошли.

— А где, кстати, Эгбертс? — спросил я. Только сейчас до меня дошло, что его всё это время не было рядом.

— Хотел кое-что уладить. Я ему позвоню, встретимся у машины.

— Я