Сущность - Арно Штробель

— Речь о Йоахиме Лихнере, — сказал мой напарник.

Николь никак на это не отреагировала.

— Можно нам ненадолго войти? — спросил Менкхофф снова смягчившимся голосом.

Она оглянулась в глубину квартиры, словно должна была спросить у кого-то разрешения или хотела проверить, убрано ли в прихожей. Но затем нерешительно отступила на шаг в сторону, освобождая проход.

Мы прошли мимо неё и подождали, пока она закроет дверь и проведёт нас по короткому коридору в гостиную. Она указала на круглый обеденный стол с четырьмя стульями, и мы сели.

На кресле напротив, обитом коричневым вельветом, неопрятно свисало покрывало. Будто в рассеянности Николь стянула его и принялась складывать — так, словно забыла, что мы сидим за столом.

Квартира уютной, но обставлена в очень темных тонах. Ковёр, мебель, маленький диван, даже стены — всё было выдержано в коричневых тонах, местами переходящих почти в чёрный.

Повсюду стояли безвкусные безделушки — пылесборники, странные фарфоровые фигурки, вздыбленная деревянная лошадка с искажёнными пространственными формами, шкатулочки и горшочки всех размеров, куклы в мешковатых платьях.

Все эти предметы объединяло одно: каждый из них по-своему излучал печаль, уныние. Ни улыбки на кукольных губах, ни весёлых красок ни на одной из шкатулочек — зато кровавые слёзы на сморщенных фарфоровых щеках статуэтки высотой в локоть.

Но больше всего бросались в глаза фотографии: в разновеликих рамках из различных материалов на тёмном дубовом комоде стояли четыре детских снимка. Со своего места я не мог разглядеть лица отчётливо, но, похоже, на всех фотографиях были исключительно маленькие девочки.

Менкхофф тоже заметил эти снимки — я убедился в этом, покосившись на него. Он уставился на них с каменным лицом.

— Что с Йоахимом? — неожиданно спросила Николь и села за стол напротив меня.

Прозвучало это так, словно она спросила: «От чего он умер?» Её поведение было по меньшей мере странным — если учесть, сколько времени она и Менкхофф не виделись.

Я предоставил ответ ему, но давался тот ему нелегко — это было видно отчётливо.

— Да… Вчера мне поступил анонимный звонок. Кто-то утверждал, что похищена маленькая девочка.

При этих словах мой взгляд непроизвольно метнулся к фотографиям на комоде.

— Мы выехали по указанному адресу и обнаружили, что… да, что там живёт Йоахим Лихнер. На Цеппелинштрассе.

Её лицо не дрогнуло.

— Ты знаешь эту квартиру?

— Нет.

— Ты уверена?

— Да.

— Но… ты ведь… снова с ним, верно?

— Мы видимся.

Менкхофф посмотрел на меня. Что — мне теперь взять инициативу и сказать Николь, что мы нашли её медицинскую карту? Что на заднем сиденье нашей машины лежат четыре папки, в которых, вероятно, до мельчайших подробностей описан самый страшный период её жизни?

Нет, это было совершенно немыслимо.

— Николь, — сказал я, не глядя ей в глаза, — у Йоахима Лихнера есть… ребёнок?

Даже на это не последовало видимой реакции, и я задался вопросом: не под действием ли она медикаментов?

— Нет, — сказала она. — Я ничего не знаю ни о каком ребёнке.

— Тебе нехорошо? — осторожно спросил Менкхофф.

Она посмотрела на него так, словно не поняла вопроса. А может, дело не в лекарствах — может, она приняла наркотики.

Мне хотелось встать и уйти. Угнетающая атмосфера, которую источала эта квартира, странное поведение Николь… Вся ситуация была какой-то ирреальной — как кошмар, в котором нет монстров и не нужно бежать, не сдвигаясь с места, но который всё равно давит на тебя чем-то мучительно тягостным.

— Со мной всё хорошо.

Она говорила очень тихо, и это совсем не звучало как слова человека, у которого всё хорошо. Впрочем, я редко слышал её голос иным.

— А что… что это за дети — вон там, на фотографиях?

Она обернулась, посмотрела на снимки в рамках и пожала плечами.

— Это? Просто дети. Я их не знаю.

— Не знаешь? Но… зачем тогда стоят эти фотографии? И откуда ты их взяла?

Ни выражение её лица, ни поза не изменились заметно.

— Какая разница. Я… сама запуталась, — сказала она, и в голосе её впервые прорезалась незнакомая мне агрессивная нотка.

Менкхофф бросил на меня беспомощный взгляд и снова повернулся к Николь:

— Но… зачем ты ставишь у себя фотографии совершенно чужих детей?

Всё это время она смотрела на стол, на свои руки, на какие-то предметы в комнате. Теперь она подняла глаза на Менкхоффа, и это был взгляд упрямого ребёнка.

— Мне нравится, когда они рядом. Я… могу их защитить, пока они здесь, в моей гостиной.

— Защитить?

— От взрослых, которые притворяются добрыми.

Менкхофф шумно выдохнул и посмотрел на меня. Часть Николиной печали перекинулась на него, словно он заразился ею.

— Алекс, ты не мог бы спуститься? Я сейчас подойду.

Я кивнул, поднялся и сказал:

— До свидания, Николь.

Она не ответила. Она даже не посмотрела на меня.

ГЛАВА 40.

23 июля 2009 года, 14:03.

Выйдя из подъезда, я остановился и глубоко вдохнул.

Яркие лучи, пробивавшиеся сквозь крошечные прорехи в залитой солнцем листве, запах лета, прохожие — одни деловито спешащие, другие неторопливо фланирующие — всё это излучало такую чистую, незамутнённую радость бытия, что я только сейчас осознал, насколько гнетущей была атмосфера в квартире Николь.

Эти детские фотографии…

«Ауди» стоял большей частью в тени дерева, но заднее стекло оставалось на ослепительном солнце, и когда я открыл дверцу, меня обдало жаркой волной. Я опустил все четыре боковых стекла и выждал минуту, пока раскалённый воздух не выветрился, прежде чем сесть в салон.

Желудок глухо заурчал — с завтрака я ничего не ел. Я закрыл глаза и пообещал себе где-нибудь раздобыть сэндвич.

Я понятия не имел, о чём Менкхофф собирался говорить с Николь наедине. О чём-то из их общего прошлого? О её нынешних отношениях с Йоахимом Лихнером? Или — откуда у неё эта резинка для волос? А может, он просто надеялся, что без меня она перестанет отмалчиваться.

Как бы то ни было, следовало рассчитывать на долгое ожидание. Я пересел на пассажирское сиденье и слегка откинул спинку.

Бернд и Николь…

Прошло тогда немало времени, прежде чем я впервые увидел их вместе как пару. Случилось это в мае девяносто пятого, когда Бернд — до того дня я называл