Сущность - Арно Штробель

— Подделывать документы тоже запрещено, однако находятся люди, которые это делают.

Маркус Дич уставился на свои ладони.

— Я знаю, что тогда наделал ошибок, но я отсидел за них свой срок. — Голос его приобрёл плаксивый оттенок, совершенно ему не шедший.

— И что с того? — рявкнул Менкхофф, но я перебил его:

— Значит, вы ни разу не входили в систему под именем вашей коллеги — например, потому что забыли собственный пароль и вам нужно было внести какие-то данные?

— Нет, не входил, — ответил он тоном упрямого ребёнка. — С какой стати?

Я посмотрел на Менкхоффа, и когда тот коротко кивнул, заговорил:

— Судя по всему, кто-то внёс в базу данных фиктивную запись, а затем отправил поддельное свидетельство о рождении в ЗАГС. Это означает, что с точки зрения властей существует ребёнок, которого в действительности нет. Однако для регистрации в реестре жителей больничного свидетельства о рождении недостаточно. Необходимы удостоверения личности обоих родителей, их свидетельства о рождении, а если они не состоят в браке — ещё и письменное признание отцовства. Всё это фальсификатору тоже пришлось бы подделать.

Прошло несколько секунд, прежде чем глаза Дича расширились и он выпрямился.

— Теперь до меня дошло. Подделываются какие-то документы, и кто, конечно, первый подозреваемый? Бывший зэк. Это чертовски несправедливо.

— Не несите чушь, господин Дич, — отрезал Менкхофф. — Разумеется, мы прежде всего думаем об осуждённом фальсификаторе, когда в его непосредственном окружении что-то подделывают. А как иначе? Это не несправедливо, это логично. Итак?

Дич вскочил, дыхание его участилось.

— Я тут ни при чём. Зачем бы мне… мотив — где мотив? Зачем мне это делать? Какой мне от этого прок?

Менкхофф пожал плечами.

— Что ж, Лихнер вас раздражал. Может, он раздражал вас настолько, что вам захотелось ему насолить? Может, он вас по-настоящему разозлил? Он бывает тем ещё мерзавцем, господин Дич, и я даже с определённым пониманием отнёсся бы к вашему желанию ему подгадить.

— Нет. Я тут ни при чём, честное слово. Док… Йо и я — мы ладили. Мы ни разу не поссорились, ни единого раза. Загляните в моё дело.

И в этот миг я наконец понял, что означало то странное чувство, не дававшее мне покоя с тех пор, как мы покинули квартиру Лихнера.

Как я мог забыть?

Менкхофф поднялся и произнёс:

— Мы свяжемся с вами, если у нас возникнут ещё вопросы.

Я тоже встал и вышел следом за ним.

Когда мы отошли от двери Дича достаточно далеко, чтобы он точно не мог нас слышать, я сказал:

— Бернд, мы кое-что упустили в квартире Лихнера.

— Да? И что же? — Голос его звучал так, будто ему это не слишком интересно.

— Тот единственный лист в коробке, с фрагментом диагноза Лихнера… Помнишь, что там было написано?

Менкхофф что-то проворчал, вытащил из кармана брюк сложенный лист бумаги и протянул мне. Развернув его, я увидел именно ту страницу, о которой говорил. Менкхофф, оказывается, прихватил её — так, что я и не заметил.

Я ткнул пальцем в нужное место.

— Вот, перекрёстная ссылка в конце: «См. П-Доку 112/1993». Я об этом.

Он, похоже, не понимал.

— Ну и? Наверняка отсылка к какому-нибудь ещё бестолковому отчёту. Но, как мы видели, это был единственный лист в коробке. И что с того?

Я закивал с жаром.

— Именно, ты сам сказал: это был единственный лист в той коробке. А где остальные? Где коробка, на которой, скорее всего, написано что-нибудь вроде «К — Л»?

— Ты думаешь, что карта Николь, возможно, лежит в этой коробке вместе с…

Менкхофф остановился так резко, что я по инерции прошёл ещё два шага. Я обернулся к нему.

— Да, вместе с картами других пациентов, чьи фамилии начинаются на «К». Это же очевидно. Удивляюсь, почему мы сразу об этом не подумали.

— Ты правда считаешь, что Николь… Ты думаешь, она лечилась у него официально, Алекс?

— Да, конечно. Нет никаких других причин, по которым у Лихнера хранилась бы медицинская документация на неё.

Он задумался на мгновение, потом взглянул на часы.

— Ладно, но уже поздно, вместе мы туда не успеем. Погоди, может, Лихнер ещё не уехал.

Он достал мобильный и позвонил в управление. Лихнера там уже не было — это я понял по ответам Менкхоффа. Закончив разговор, он сказал:

— Он только что ушёл, но мы ещё можем успеть. Бирманн говорит, коллеги везут его на Цеппелинштрассе. Туда мы сейчас и поедем. Высадишь меня — и сразу двигай в Кольшайд. Я его какое-то время продержу, чтобы он тебе не помешал. Идёт?

— Идёт, — ответил я. — Но как ты собираешься его задержать?

— Я хочу знать, что с Николь происходит — или происходило, Алекс. Если понадобится, приглашу этого мерзавца на ужин, пусть даже у меня аппетит пропадёт. Неважно как — я его продержу достаточно долго.

Мы всё ещё стояли поодаль друг от друга. Я преодолел расстояние двумя неспешными шагами и положил руку ему на плечо.

— Да, кто знает — может, мы наконец получим хоть какие-то ответы.

И я имел в виду — мы.

ГЛАВА 30.

18 февраля 1994 года.

Было половина девятого, когда Менкхофф появился в кабинете. Я и сам приехал лишь несколькими минутами раньше.

Выглядел он так, словно не спал всю ночь, и был явно взвинчен. Я тревожился за него. Последние два дня мой напарник провёл почти целиком в яростных поисках доказательств того, что доктор Лихнер убил маленькую Юлиану.

«Почти» означало, что он вдобавок несколько раз встречался с Николь Клемент. Один на один. Сколько именно раз они виделись, я не знал и остерегался спрашивать. И когда накануне около пяти он принял телефонный звонок и после этого без каких-либо объяснений откланялся, я был совершенно уверен, что знаю, кто звонил.

Спустя считаные минуты после его ухода телефон зазвонил снова, и я взял трубку. Это была фрау Кёрприх, мать убитой девочки. Узнав, что Менкхоффа нет, она попросила передать ему: она всё перерыла ещё раз, но тоже ничего не нашла.

Я не понял, о чём речь, и она объяснила: накануне Менкхофф приезжал к ним и обыскивал комнату Юлианы в поисках спрятанных сладостей. Сам он ничего не обнаружил, но сказал, что это может быть очень важно, и потому