Сущность - Арно Штробель

Мы предъявили удостоверения, Менкхофф представил нас и спросил, можем ли мы ненадолго побеседовать. Выражение лица Дича стало настороженным.

— О чём речь? Я ничего противозаконного не делал. С тех пор как вышел, работаю в клинике.

— Мы знаем, — сказал Менкхофф. — А до этого вы работали в больнице в Кобленце, как нам стало известно.

— Ах, это. — Он глубоко выдохнул и поднял обе руки. — Послушайте, руководство клиники, разумеется, в курсе, что я сидел. Мне пришлось приложить к заявлению справку о судимости. Но мы договорились, что коллеги об этом не узнают, пока я добросовестно выполняю свою работу. Я счастлив, что так получилось, потому что если бы они знали, что я прямиком из тюрьмы, то…

— Не об этом речь, герр Дич, — перебил я его. — Мы хотели бы поговорить с вами о докторе Йоахиме Лихнере. Вы ведь его знаете, верно?

Он знал. Это мне сказало его лицо ещё до того, как он заговорил.

— Я провёл с ним последние два года в одной камере. Изрядно действовал на нервы.

— Может, мы войдём? — спросил Менкхофф. После короткого колебания Дич кивнул и отступил в сторону.

Квартира была заметно меньше той, из которой мы только что приехали, но тоже светлая и обставленная по-домашнему. Я окинул взглядом маленькую гостиную, куда он нас провёл, и вспомнил кое-что, что Мелани заявила при первом визите в мою холостяцкую берлогу: мол, мужскую квартиру видно сразу. По каким именно признакам она якобы это определяла, так и осталось для меня тайной. Но сейчас я, кажется, понял, что она тогда имела в виду.

Нет, у Маркуса Дича не было вопиющего бардака. На полу не валялось грязное бельё. Всё дело было в мелочах: паутина на торшере у дивана, тёмный круг от стакана на столешнице журнального столика, белёсый слой пыли на стеклянных полках подсвеченной витрины в углу, где ровными рядами выстроились маленькие красные модельки автомобилей.

Мужская квартира.

Я мысленно перемотал плёнку воспоминаний на полчаса назад. В квартире Лихнера эта мысль мне в голову не приходила. Почему? Потому что та не была мужской квартирой? Может, там убирала какая-то женщина? Или мой напарник был прав в своём предположении, что квартиру сдавали полностью меблированной?

Менкхофф сел рядом со мной на песочного цвета диван. Маркус Дич опустился напротив на табурет.

— Вы поддерживаете связь с Йоахимом Лихнером? — спросил Менкхофф, когда Дич выжидающе уставился на нас.

— Нет.

— Когда вы видели его в последний раз?

— Когда прощался с ним в тюрьме.

— Почему вы сидели, герр Дич? — спросил я, и он удивлённо поднял брови.

— Вы не знаете?

Мы оба молча смотрели на него. Он пожал плечами и принял виноватый вид.

— Я наделал глупостей, — и после паузы: — Подделывал кое-что.

— Значит, подделка документов, — констатировал Менкхофф деловым тоном. — Что именно вы подделывали?

— Ну, удостоверения всякие и тому подобное.

Мы с Менкхоффом обменялись взглядами. Мы наверняка подумали об одном и том же.

— Вы сказали, что Йоахим Лихнер изрядно действовал на нервы. Что конкретно вы имеете в виду?

Я удивился, что Менкхофф не стал сразу копать глубже и спрашивать о свидетельстве о рождении, но вмешиваться не стал.

— Два года, один месяц и один день я просидел с доком в одной камере, и за всё это время не было ни единого дня, когда бы он не рассказывал мне, что сидит невинно и что точно знает, кто убил ту девочку.

— Что?! — вырвалось у меня, за что я получил взгляд от напарника, прежде чем тот снова обратился к Дичу.

— Ну да, невиновны они все поголовно. Если он знал, кто это якобы сделал, почему не сказал хотя бы на суде?

Дич снова пожал плечами.

— Я его тоже об этом часто спрашивал, и он каждый раз давал один и тот же слащавый, дурацкий ответ.

— Какой?

— Потому что он пообещал.

— Пообещал? Кому? Предполагаемому убийце, что ли?

Дич кивнул.

— Да. Он говорил, что это был кто-то, кого он хорошо знает.

ГЛАВА 28.

15 февраля 1994 года.

Во взгляде Менкхоффа читалась смесь любопытства и недоверия, а напряжение было написано у него на лице так явно, словно кто-то вывел его крупными буквами. Я замешкался. В какой-то момент уверенность покинула меня — нет, я просто не мог набраться смелости спросить одного из лучших следователей отдела по расследованию убийств, не помутился ли его рассудок из-за того, что он влюбился в возможную свидетельницу. И не потому ли он — сознательно или бессознательно — относится к сожителю этой свидетельницы…

Нет. Нет, я не мог.

— Ну, коллега, так каков же ваш вопрос? — голос его прозвучал странно, с затаённой настороженностью, будто он поджидал добычу.

Как я вообще мог об этом подумать…

Я постарался изобразить на лице удивление.

— Забыл.

Собственная смущённая улыбка показалась мне до нелепости глуповатой.

— Я забыл, что хотел вас спросить.

На мгновение его глаза сузились — коротко, почти неуловимо, — а затем тело расслабилось.

— Ну ладно, тогда поехали. Может, по дороге вспомните.

Теперь настала моя очередь смотреть на него вопросительно.

— Едем к Лихнеру. Хочу задать господину доктору ещё несколько вопросов.

По дороге он подробно рассказал мне о своём разговоре с Николь Клемент, с которой встретился в кафе на Мюнстерплац, неподалёку от собора. Ничто из услышанного не способствовало тому, чтобы Лихнер предстал хоть в чуть более выгодном свете. Когда я вернулся в кабинет, Менкхофф как раз безуспешно пытался найти что-нибудь о психиатре в базе данных.

Незадолго до половины третьего я припарковал машину рядом с клиникой доктора Лихнера.

Корина М., узнав нас, мгновенно нацепила услужливую улыбку.

— Добрый день! Вы снова к фрау Клемент? К сожалению, её сейчас нет на месте…

— Нам нужно поговорить с доктором Лихнером, — резко оборвал её Менкхофф. — Он ведь здесь, правильно?

— Э-э… да, он на месте, но у него пациенты, и я думаю, в данный момент у него не будет возможности с вами побеседовать. Но если вы хотите подождать…

Она указала на стулья у стены.

Менкхофф упёрся обеими руками в стойку регистратуры и слегка наклонился вперёд.

— Мне совершенно