Мое сердце переехало - Мишель Бюсси

Ты не можешь удержаться от того, чтобы вмешаться.

— Тогда побыстрее. За тобой ещё семнадцать желающих выступить.

— А…

И Жюльен снова поднимает руку.

— Чего тебе нужно? — настаиваешь ты.

— Ну, чтобы ты снова внес меня в список. На восемнадцатое место. На всякий случай…

И мы продолжаем. После того как ещё пять студентов и студенток рассказали о своих повседневных тяготах, пожилой мужчина наконец-то получает право выступить. Он — активист CGT, работает во «Франс Телеком, - кратко извиняется, а затем долго рассказывает о слиянии борьбы, о товарищах из EDF, SNCF и «Ла Пост, - которые готовы присоединиться к нам. Впервые со времён послевоенного периода FO и CGT пришли к согласию. Если мы объединимся, почта больше не будет доставляться, мусор не будет вывозиться, поезда не будут ходить — ничего не будет, страна окажется парализована…

На трибуне бородач придавил окурок носком ботинка и вышел из аудитории, бормоча: - Пока, придурки. - Я не совсем понимаю, почему он так реагирует, да и что только что рассказал этот активист. Мне этот призыв к гражданской войне кажется немного сюрреалистичным. Я просто спрашиваю у своего соседа, крепко сложенного студента факультета спорта и физической культуры, что такое FO и CGT — не столько потому, что мне хочется это узнать, сколько потому, что знаю, что ты не спускаешь с меня глаз, и хочу заставить тебя завидовать до смерти.

Снимаю шляпу, Антуан, тебе всё-таки удаётся снова сосредоточиться. Ты обращаешься к «Худенькому» посреди трибуны.

— Твоя очередь, Макс, ты хотел отреагировать на слова Лео, сказанные час назад, в начале общего собрания. Но поскольку он только что ушёл, я предлагаю сэкономить время и пропустить твою очередь.

Увидев, как на тебя смотрит Макс, ты не настаиваешь. Парень в красном свитере не зря ждал целый час и никогда не испытывает недостатка в идеях. И вот он снова пускается в длинный анализ роли просвещённых элит по отношению к эксплуатируемым народным массам.

Ты благоразумно ждёшь, пока он закончит. Я замечаю, пока Макс выступает, и как и с самого начала общего собрания, что подавляющее большинство из шестисот студентов остаётся сосредоточенным. Лишь немногие покинули аудиторию. Значительная часть даже делает заметки. Должен признать, что за час общего собрания я узнаю о гражданственности больше, чем за пять лет уроков обществознания в «Камиль-Се. - И общие собрания не только учат политике: на них мы больше отрабатываем устную речь, чем во время докладов, теоретизируем об истории, экономику, социологию, учимся расшифровывать различные уровни дискурса… Я начинаю понимать, почему Байру, Жюппе и Ширак не хотят возвращать нам эти миллионы. Университет — это машина, придающая политическое сознание целому поколению, в то время как они, несомненно, мечтают управлять лишь стадом овец.

Парень из факультета спорта, сидящий рядом со мной, кладет руку мне на колено. Он ещё меньше меня разбирается в профсоюзах, но, похоже, не против, чтобы мы вместе готовились к экзамену. Я с обиженным видом снимаю его блуждающую руку, и спортсмен краснеет, как ребёнок. Я встаю, простите, извините, спускаюсь по ступенькам, стараясь не растоптать всех, кто там устроился.

Это занимает чертовски много времени. Достаточно, чтобы тебя заставить понервничать, тем более что ты только что объявил, что уже 11 часов, что выступления закончились и нам предстоит приступить к составлению резолюций и листовок. Кто хочет этим заняться?

Никто не рвётся…

Мне осталось спуститься всего несколько ступенек и перешагнуть через дюжину студентов, прежде чем я доберусь до тебя, когда вдруг твой взгляд резко отрывается от кончиков моих грудей, за нежным покачиванием которых ты следил уже добрую минуту.

Ты наклоняешься к своей сумке и достаёшь из неё… свой мобильный телефон! Ты, наверное, единственный в аудитории, у кого он есть. В глазах всех ты будешь выглядеть как буржуа — которым, кстати, и являешься! — но в этот момент тебе плевать, ты просто кричишь: - О, черт! - а потом протягиваешь свой мобильник Максу «Худенькому. - Ему требуется некоторое время, чтобы понять, где микрофон, а где наушник, а потом все видят, как его лицо бледнеет. Когда он разговаривает, он становится ещё бледнее, чем рыжая девушка рядом.

Никакие правила ведения дискуссии больше не действуют, и он кричит, задыхаясь.

— Префект приказал CRS штурмовать здание! Они ворвались в ректорат. Некоторые из наших товарищей, которые его удерживали, получили ранения!

Сначала в аудитории воцаряется ошеломление, а затем по рядам проносится ветер гнева.

На улицу! На улицу!

Я смотрю, как аудитория опустела за считанные секунды, и меня охватывает уверенность.

Революция только что началась.

* * *

Мой бедный Антуан, революция началась без тебя.

Мы остались в аудитории одни. Я не сдвинулась с места, а ты, чтобы не следовать за товарищами, сослался на то, что взял на себя обязательство составить текст листовки.

— Один больше или меньше на улице, — оправдывался ты, — ничего это не изменит. Но если никто не найдёт времени, чтобы написать, чего мы требуем…

Ты подходишь ко мне, не решаясь прикоснуться, словно простое прикосновение к моей коже может обжечь тебя. Ты больше запинаешься, чем спрашиваешь:

— Ты… Ты действительно учишься на филологическом факультете?

— Да.

— Наверное, ты лучше меня справляешься с французским.

— Возможно.

— Не хотела бы ты… э-э, помочь мне составить листовки?

— Если хочешь. У меня есть одно дело в начале дня, но потом я свободна.

— Тогда сегодня вечером? Заходи ко мне, если сможешь, у меня есть компьютер и принтер.

— А твои родители?

Так сказала бы любая, любая студентка, даже очень влюблённая в тебя, если бы она не знала, что у твоего отца сегодня вечером заседание в качестве председателя областного совета, что твоя сестра Консуэло уехала на три месяца по программе «Эразмус» в Глазго, а твоя мать уже пять недель находится в доме престарелых.

— Моих родителей не будет. Там только горничная, которая заходит, чтобы убрать, приготовить еду и уходит. Понимаешь, ты окажешься в доме буржуа. Если хочешь, пойдем к тебе.

— У меня нет своего дома.

Мой бедный Антонио, ты так выглядишь, будто стыдишься денег своего папы. Я бы никогда не подумала, что так легко сделать из тебя марионетку и дергать за ниточки.

Ты спешишь согласиться, боясь, что я передумаю.

— Тогда договорились на 8 вечера? Улица Мон-Фортин, не пропустишь — это самый большой