Гроб - Арно Штробель

— Итак, разумеется, сами супруги Вибкинг, а также Йорг. Дважды за последние недели по утрам заходила подруга фрау Вибкинг, имени которой я не знаю. И один раз заглянула соседка, фрау Фелльнер. Больше я никого не припомню.

— Хм… А Йорг Вибкинг часто там бывал?

— Да, конечно, он заходит почти каждый день. Господин инженер до сих пор носит маме стирать свои вещи, знаете ли. Да и на обед заглядывает частенько, особенно по выходным.

— А вы когда-нибудь замечали, чтобы ключ… — начала было Райтхёфер, но Хильдегард Герлинг её перебила.

— Ох, постойте! Я забыла ещё одного человека. Один раз заходил господин Глёкнер. Это было ближе к вечеру, когда господин Вибкинг как раз вернулся с работы.

— Что?! — вырвалось у Менкхоффа так резко, что это прозвучало почти как собачий лай. — Оливер Глёкнер? Муж сводной сестры Евы, Инге?

— Да, кажется, его зовут Оливер.

— Вот так новость… Когда именно это было?

Хильдегард Герлинг напряжённо наморщила лоб.

— Должно быть, на позапрошлой неделе. Но точный день я, право же, не вспомню.

— Он часто бывал в гостях у семьи Вибкинг?

— Нет, я видела его там только этот единственный раз. Я вообще узнала его лишь потому, что мы познакомились на свадьбе Инге.

— Ах, вы были на свадьбе. Скажите, а вы случайно не знаете, какова была цель визита господина Глёкнера?

Она презрительно поджала нижнюю губу и одновременно пожала плечами.

— Нет. Я работаю на семью Вибкинг и не имею привычки подслушивать за их гостями.

— Да, мы вас понимаем, — мягко сказала Райтхёфер, а Менкхофф добавил:

— Мы спросим самого господина Вибкинга, он наверняка сможет нам всё прояснить.

На лице Хильдегард Герлинг отразилась глубокая тревога.

— Надеюсь, у меня не будет неприятностей с хозяином из-за моей болтливости.

— Не волнуйтесь, фрау Герлинг, — успокаивающе произнесла Райтхёфер. — Мы дадим ему понять, что у вас просто не было иного выбора, кроме как ответить на вопросы полиции. В конце концов, мы расследуем убийство.

— Вы когда-нибудь замечали пропажу ключа от дома фрау Россбах? Хоть на какое-то время? — снова пошёл в наступление Менкхофф.

— Нет, конечно, нет! Я бережно отношусь к вещам, которые мне доверяют. Но теперь скажите мне, ради бога: почему вас так интересует мой ключ от дома Евы? И какое это имеет отношение к смерти Инге? Я совершенно ничего не понимаю.

Менкхофф снова выразительно посмотрел на свою напарницу:

— Не могла бы ты…

Ютта Райтхёфер в общих чертах обрисовала события последних дней. Хильдегард Герлинг слушала, онемев от ужаса. Когда детектив закончила, домработница несколько раз тяжело кивнула и сдавленно выдохнула.

— Ах, как это всё страшно… Но кого это удивляет? То, что у этих детей никогда не будет нормальной жизни, было предрешено заранее. И для того чтобы это понять, не нужно быть ясновидящей. Бедная Ева. И бедная Инге… Она ведь тоже ни в чём не виновата.

— Фрау Герлинг, не могли бы вы выражаться точнее? Кто и в чём не виноват? — Менкхофф с трудом сдерживал нетерпение.

Хильдегард положила руки на стол и уставилась на них, сантиметр за сантиметром пропуская сквозь пальцы кружевной край носового платка.

— Инге. Не виновата в своём детстве и юности. В том, что мать всегда выделяла её среди остальных. И в том, что с двумя другими обходились так… так бесчеловечно.

— Под «двумя другими» вы подразумеваете Еву и Мануэля? — уточнил Менкхофф.

Она кивнула, не отрывая взгляда от своих рук.

— Да. Возможно, она так изводила их именно потому, что они были поразительно похожи. Знаете, Мануэль был копией Евы. Тот же цвет волос, те же черты лица, несмотря на то, что матери у них были разные.

— Вы можете объяснить это подробнее? Что значит «обходились бесчеловечно»? — Райтхёфер выжидательно посмотрела на женщину.

В этот момент в комнату вошла фрау Бельманн. Она несла поднос с кофейником, чашками и небольшой вазочкой с печеньем. Поставив всё это перед ними, она тихо сказала:

— Вот, пожалуйста. А теперь я оставлю вас одних, чтобы вы могли спокойно всё обсудить.

— Итак, вернёмся к нашему разговору, фрау Герлинг, — подхватил Менкхофф, как только дверь за хозяйкой дома закрылась. — Что вы имели в виду, говоря, что с Евой и Мануэлем Россбахом плохо обращались?

— Их мать… точнее, мать Инге… она была женщиной с ледяным сердцем. Даже по отношению к родной дочери. Но Ева и Мануэль страдали от неё по-настоящему. Она их жестоко избивала.

Хильдегард сглотнула подступивший к горлу ком.

— Она никогда не делала этого при мне, но по детям всё было видно. Бесчисленные травмы и синяки, ушибленные и вывихнутые суставы, спины, исполосованные багровыми рубцами… Иногда раны были настолько серьёзными, что детей нужно было срочно везти в больницу. Но это, разумеется, делалось лишь в тех случаях, когда иного выхода уже не оставалось.

— И что же предприняли вы? — спросила Райтхёфер.

Хильдегард Герлинг подняла на неё блестящие от подступивших слёз глаза.

— Ничего. И прежде чем вы начнёте презирать меня, скажу одно: за последние тридцать лет я сотни раз задавала себе вопрос, могла ли я хоть что-то изменить. И ответ — нет. Я не могла ничего доказать, потому что ни разу не видела самого процесса издевательств. Я видела лишь последствия, и…

— Любой полицейский и любой врач моментально насторожится, если у детей будут регулярно появляться травмы определённого характера! — отрезала Райтхёфер. — Не обязательно присутствовать при самом акте насилия, фрау Герлинг. Достаточно видеть его результаты. Вам нужно было просто обратиться в соответствующие инстанции.

Домработница посмотрела на детективов взглядом, который Менкхоффу показался почти снисходительным.

— Возможно, сегодня всё работает именно так. Но тридцать лет назад? Если бы я, простая прислуга, осмелилась выдвинуть подобные обвинения против своего работодателя — владельца машиностроительных заводов Россбаха! — я бы не только вылетела на улицу. Я бы больше нигде в Кёльне не смогла найти работу.

Она горько усмехнулась.

— И самое страшное: ровным счётом ничего бы не изменилось. Нет, любое моё вмешательство означало бы лишь мгновенное увольнение. И тогда эти бедные дети остались бы с ней абсолютно одни. Вы это понимаете? Пока я сидела тихо, я могла хотя бы втайне заботиться о них, дарить им хоть