Гроб - Арно Штробель

А ведь она по-своему права, — подумал Менкхофф, немного смягчившись. Он прекрасно понимал реалии тех лет.

— А что произошло в день смерти Мануэля?

— Тот июльский день я помню в мельчайших деталях. Когда утром я отперла входную дверь, Ева сидела на полу в прихожей, скорчившись у комода. Она ждала меня и тут же затащила в свою комнату. Девочка рассказала, что ночью слышала крики Мануэля, а когда утром пошла его проведать, постель оказалась пуста.

Хильдегард судорожно вздохнула.

— В тот день Ева должна была остаться дома одна, потому что у её мачехи был день рождения, и та планировала провести время только со своими родными детьми. — Она подняла возмущённый взгляд на Ютту Райтхёфер: — Как вообще можно сказать такое ребёнку?! — Затем её взгляд снова упал на сцепленные руки. — Как бы то ни было, Ева была в диком ужасе за брата. Ведь он находился один на один с мачехой и Инге.

— А знала ли Инге тогда о том, что её мать творит со сводными братом и сестрой? — поинтересовался Менкхофф.

— Я не знаю. Она ведь тоже была ещё совсем крохой. Но… знаете, я всё же думаю, она прекрасно осознавала, что происходит вокруг. Ева, во всяком случае, свято убеждена, что Инге не только всё знала, но и своими лживыми наговорами намеренно подстрекала мать снова и снова избивать их с Мануэлем.

— Знаете, что меня удивляет? — вмешалась Райтхёфер. — Фрау Россбах ни словом не обмолвилась нам о насилии в семье. Даже когда мы напрямую спросили её о том, как она ладила с мачехой.

Хильдегард Герлинг кивнула:

— Я знаю. Она и мне никогда в этом не признавалась. Её всегда волновал только Мануэль. Но я ведь всё видела своими глазами. Иногда она выглядела даже хуже, чем её брат. Я боюсь даже вообразить, через какой ад эта женщина заставила пройти девочку. А сегодня, будучи взрослой… Разве её молчание вас удивляет? Не думаю, что кому-то доставляет удовольствие рассказывать посторонним о том, как в детстве его систематически калечили. Мне кажется, она просто вытеснила это из памяти и не желает, чтобы ей об этом напоминали. Ей стыдно. Точно так же, как ей стыдно за свою сумасшедшую теорию относительно Мануэля.

— О какой теории вы говорите? — Райтхёфер бросила на Менкхоффа быстрый, тревожный взгляд.

Хильдегард Герлинг на секунду замерла. Было видно, как в её голове идёт напряжённая борьба: стоит ли рассказывать полиции то, что она знает. Но, видимо, придя к выводу, что отступать уже поздно, она произнесла тоном, от которого по спине пробежал холодок:

— Теория Евы заключается в том, что Мануэль на самом деле не умер.

ГЛАВА 40.

Ева оставила всякую надежду обрести покой хотя бы на мгновение. Бросив взгляд на светящийся циферблат электронного будильника, она поняла, что безуспешно ворочается в постели уже два часа. Да, время от времени она проваливалась в забытье, но ни о каком полноценном отдыхе не могло быть и речи. Напротив, теперь она чувствовала себя еще более опустошенной и разбитой, чем прежде.

Подобное состояние давно не было для нее в новинку — из-за бессонницы Ева часто погружалась в пучину депрессии и отчаяния. Однако на этот раз ее не покидало гнетущее предчувствие: в одиночку ей со всем этим не справиться. Впервые с тех пор, как она стала взрослой, Ева честно призналась самой себе — ей нужна помощь.

Ситуацию усугублял первобытный, неописуемый страх. Ничего подобного она не испытывала за всю свою сознательную жизнь. Да, сейчас за дверью дежурили двое полицейских. Но какой от них прок? Ведь в тот вечер, когда ее похитили и заперли в гробу, в доме всего в нескольких метрах от нее тоже находился человек, и это ничуть не помогло. Эти полицейские понятия не имели, что значит панически бояться того, чего нельзя коснуться. Того, что невозможно доказать, а можно лишь предполагать. И этот следователь Менкхофф — не исключение.

Сможет ли доктор Ляйенберг мне помочь? — задалась вопросом Ева. — Возможно, не только выпутаться из этого кошмара, но и исцелиться в целом? Она прекрасно понимала: у психотерапевта будет шанс лишь в том случае, если она выложит ему абсолютно всё, до последней капли. Но хотела ли она такой откровенности? И, что еще важнее: Смогу ли я пойти на это?

Ева спустила ноги с кровати и поднялась. Нужно хотя бы попытаться. К тому же, как ни странно, в присутствии доктора Ляйенберга она чувствовала себя в гораздо большей безопасности, чем под охраной двух полицейских у порога. И это несмотря на то, что минувшая ночь наглядно доказала: защитить её он не в силах.

Его номер был записан на листке, приколотом к пробковой доске в кухне. Но стоило ей потянуться за ним, как она застыла в оцепенении. Прямо над желтым стикером с телефоном висел стандартный лист формата А4. На нем красовалась фраза, написанная шрифтом, который она узнала бы из тысячи:

Осознай, что ты не одна, иначе ты обречена. Он убьет тебя!

Сердце бешено колотилось в груди. Ева перечитывала жуткое послание снова и снова, пока буквы не начали расплываться перед глазами. Пошатнувшись, она сделала шаг назад и больно ударилась спиной о кухонную столешницу.

Что это значит — «Осознай, что ты не одна»? Кого имел в виду неизвестный автор? Хотел ли он сказать, что мои подозрения всё это время были верны? Что он действительно вернулся ради мести? «Он убьет тебя!» — настолько предельно ясных и пугающих посланий она еще не получала. Но от кого оно? Кому могут быть известны планы убийцы?

Что ей теперь делать? Выбежать на улицу к полицейским и показать свою находку? А что потом? Снова нагрянет целая толпа сыщиков. Они перевернут весь дом вверх дном, станут рыться в вещах, совать нос в самые сокровенные тайны. А потом, в конце концов, уедут и… Нет. Она никому не покажет эту записку. Никому, кроме доктора Ляйенберга.

Психиатр ответил после второго же гудка. Когда Ева сбивчиво выпалила, что ей необходимо срочно приехать на прием, в голосе Ляйенберга промелькнула легкая сдержанность. Однако стоило ей упомянуть о новой записке, как он тут же сменил тон и сообщил, что с минуты на минуту ждет своего последнего на сегодня пациента, поэтому Ева может приехать ровно через час.

Поблагодарив врача, она с облегчением положила трубку.