Провалы - Ольга Птицева

магазин и купит для него корм. Повисшая тишина облепляла похлеще духоты. Виктор курил, Ника смотрела поверх кустов сирени, Егор крутил в руках телефон. Соня присмотрелась — экран был выключен. И все они тоже будто выключились.

Человек и без того уже наполовину не здесь, Провал просто забирает остальное.

Всю жизнь Соня страдала от того, что Ольга занимала все пространство вокруг себя. Это у нее были самые яркие платья, самая громкая музыка, самые бурные романы. Это ее драмы занимали всеобщее внимание. Это она умела из ничего устроить скандал и праздник, смотря с какой ноги встала с утра. Соня хотела не слушать тупые россказни про очередной проект, в который ввязалась сестра, не скидывать ей денег из своей премии, не обжигаться о злость, прорывающуюся из постоянной бравады. Злость без конкретного адреса — просто на всех, кто мог жить проще и понятнее.

Куда она уходила? Какое одиночество носила в себе?

Телефон завибрировал. Мама написала: «Хорошо, доченька, жду звонка, целую».

Чувствовала ли мама ту мембрану, что отделила ее старшую дочь? Или даже помогала увеличиваться расстоянию между ними каждым своим недовольным окриком, каждым разочарованным взглядом, каждым коронным своим: «Ольга, почему с тобой постоянно одни беды?»

И правда, почему?

— Соня, — позвала ее Ника, — ты здесь? Не провалилась еще?

Соня моргнула. Ника держала лицо, смотрела чуть насмешливо, но под глазами у нее залегли густые тени.

— Я здесь, — проговорила Соня. — Пока что.

Егор шмыгнул носом, выпрямился на лавочке.

— Мне домой надо. А то мама с ума сойдет… Если, конечно, она сама уже вернулась.

И снова замолчал, нахохлившись, как воробей на морозе. Все разом засобирались: Виктор затушил сигарету, Ника надела наушники, Егор накинул капюшон на голову и тут же стал почти неразличимым.

— Думаю, нам нужно встретиться завтра днем, — поспешила предложить Соня, чтобы никто не успел свалить до того, как они договорятся. — А пока подумаем над тем, что услышали…

Егор встал, подхватил рюкзак.

— Как считаете, она нам еще поможет? — спросил он, кивнув на здание архива. — Зинаида Альбертовна.

— Деваться ей некуда, — сказал Виктор, ощупывая карманы в поисках ключей от машины. — Как и нам всем.

— Это обнадеживает, — хмыкнула Ника.

— Немного.

Егор первым сорвался с места, помахал рукой и больше не оборачивался.

Соня дождалась, пока все разойдутся, постояла немного, разглядывая закрытую дверь архива, и двинулась к местной «Пятерочке» покупать рыжему бандиту обещанный корм. Когда она вернулась во двор, кот не выразил большой благодарности. Корм — паштет в алюминиевой плошке — Соня поставила под лавочкой, присела на корточки и понаблюдала, как кот деловито ткнулся носом в еду, зачавкал, не глядя на нее. Она протянула руку, но он дернул ухом: не мешай.

— Понятно, — вздохнула Соня. — Как скажешь.

Сунула руки в карманы и пошла к дому.

Когда Соня оказалась на этой лестнице два дня назад, она думала: надо помыть окна и убедить маму, что все в порядке, хотя ничего не в порядке. Думала о запахе старой штукатурки на площадке, о том, что лампочка на третьем этаже давно перегорела, о соседской кошке, которую иногда слышно сквозь стену.

Теперь даже лестница ощущалась Соней совсем иначе.

Соня медленно поднималась: ступенька за ступенькой — и все яснее и четче различала гул. Это раньше она могла списать все на усталость, действие таблеток и магнитную бурю. Но теперь фарма была забыта, тело привыкло ко сну в чужой квартире, а магнитные бури ушли за горизонт. Просто дом гудел, медленно погружаясь в Провал. В глубокую язву, проедающую реальность. В ядовитую оспу своих собственных болей и нелюбовей. Соня остановилась на площадке между вторым и третьим этажом. Положила ладонь на стену. Штукатурка была холодной, чуть влажной. А под ней заметно вибрировала стена, и весь дом дрожал вместе с ней.

Соня убрала руку и вытерла пальцы о платье.

Квартира встретила ее тишиной, которая даже успела загустеть. Соня разулась, прошла на кухню, налила воды прямо из-под крана, выпила, глядя в окно. Двор был пустым — ни кота, ни велосипеда, ни единой живой души. Только тяжелые зеленые листья, уставшие от жары. Только асфальт с трещиной поперек. Трещина эта с каждым годом становилась шире, Соня помнила ее еще узкой, почти незаметной.

Люди проедают места, в которых живут.

Соня поставила стакан. Прошлась по квартире, осматриваясь, сама не зная, что ищет. И ищет ли. Соломенная вазочка с ключами — от чего они? Ольга любила подбирать на улице ключи, смеялась, что коллекционирует тайные убежища. Вот выселят ее за неуплату ЖКХ, и она пойдет по району, будет примерять ключи ко всем дверям соседей — авось какая-нибудь да откроется.

В какую из них Ольга ушла теперь? Ни в одну, потому что она не ушла, а провалилась.

Пара курток висела на вешалке — одна осенняя, другая джинсовая, с нашивками вместо заплаток: рыбка, сделанная из серебристой нити, мудреный символ из трех переплетенных змеек, маленький желтый цветок на кармане. В семье принято было посмеиваться, что у Ольги руки растут из неправильного места, но нашивки она методично штопала сама и отказывалась выкинуть куртку, хотя той было уже лет пятнадцать, не меньше.

Как Ольга могла уехать, не забрав ее? Никак, потому что она не уехала, а провалилась.

Соня закрыла лицо ладонями, опустилась на пол у дивана. Посидела так, раскачиваясь. Что-то острое и твердое больно впилось в бедро. Пришлось отлеплять пальцы от мокрого лица, чтобы отодвинуть от себя коробку с нарисованной башней. Соня подняла крышку и принялась доставать из нее бруски, раскладывать их перед собой и собирать башню прямо на полу, поджав под себя ноги.

Пальцы помнили, как это делается: бруски ложились ровно, слой за слоем, перпендикулярно