Коллекция темных историй. Поддайся искушению - Мэри Влад

– Не переживай, малыш, в следующий раз я отпущу тебе грехи как положено, – усмехается он и освобождает мои руки. – После того как ты хорошо меня об этом попросишь.

– Не верю, что такому, как ты, позволили быть пастором. – Мой голос сел после многочисленных стонов, а низ живота и запястья ноют от боли. – Ты просто одолжил у кого-то сутану и вскрыл церковь, чтобы добраться до меня.

– Не льсти себе, малышка Бернадетт, в таком случае я бы просто поймал тебя в том парке, где ты просидела несколько часов. – Деймон качает головой, поправляет сутану и помогает мне одеться. Застегивает цепочку с крестом на шее и вновь выглядит как по-настоящему святой человек. Господи боже. – Ты ведь не думала, что я перестану за тобой следить, правда? Мне не хотелось, чтобы ты наделала глупостей до того, как мы с тобой во всем разберемся.

Глупостей я наделала достаточно. Но сейчас, когда в голове наконец проясняется, мне ощутимо легче. Это не он. Это не он. Это не он. Конечно, маму с папой это не вернет, однако в жизни останется хоть что-то ценное: чертов Деймон Ллойд и его дьявольская улыбка. Горячие прикосновения. Наши странные нездоровые отношения. Настоящий священник сказал бы, что мне прямая дорога в ад, но как знать, очень может быть, что я вовсе не против.

Я застегиваю металлическую пуговицу на джинсах и наконец-то падаю на скамью.

– И все-таки почему, Деймон? Ты никогда не говорил, что служишь в церкви. Ты. Убийца и завсегдатай сомнительных клубов в самой неблагополучной части города. Тебя же должны узнавать люди.

– Даже ты меня не узнала, малыш.

– Я тебя не видела!

– Мало кто вглядывается в скрытое под длинными волосами лицо священника. Людям, знаешь ли, свойственно видеть то, что они хотят, и никто не признает во мне кроткого и спокойного пастора, когда я на работе. Даже ты.

Он снова выделяет меня среди других, и на душе становится теплее. Спасибо, что не бросил меня. Спасибо, что не стал трогать родителей. Спасибо, что твое наказание – адский месяц и воск, который я с легкостью смахнула на пол. Свеча на стене, кстати, теперь выглядит кривой и покосившейся. Кто-нибудь заметит.

Украдкой выглянув из-за дверей исповедальной кабинки, я вновь не вижу в церкви ни служителей, ни случайных прихожан. Ну и отлично, значит, свидетелями моего позора были лишь стены из темного дерева и дрожащее пламя свечи. С губ срывается вздох облегчения.

– Как-то здесь пустовато, – бросаю я, обернувшись к Деймону.

– Церковь закрывается на ночь. Но я же не мог лишить тебя такой трогательной исповеди, малыш. Ты так отчаянно рвалась внутрь, что мне пришлось открыть дверь, – ухмыляется он и выходит в главную залу.

Я шагаю вслед за ним:

– Ты не мог знать, что я приду. И не говори, что это божественное чутье. Я ни на секунду не поверю, что в тебе есть хоть что-то святое.

– Это всего лишь камеры, малыш. Подожди здесь пару минут, у нас с тобой есть еще одно дело.

Мгновение, и он скрывается за неприметной дверью в другом конце зала, оставляя меня один на один с цветными фресками на потолке и распятым на кресте Христом позади алтаря. Кажется, будто он смотрит на меня с осуждением из-под тернового венца. Прости, Господь, если ты существуешь, но мне уже не помочь. Да я и не заслужила.

Деймон возвращается быстрее, чем я успеваю вновь утонуть в сожалениях. Вместо сутаны на нем красуется черная футболка, облегающая рельефный торс, свободные брюки карго и здорово потрепанные высокие берцы. Длинные волосы собраны в хвост, а под грудью виднеются портупея и кобура, в которой наверняка спрятан ствол. Когда мы познакомились, он выглядел примерно так же, только оружие при себе не таскал. Сексуальный, черт побери. И правда ни капли не похож на пастора Ллойда. Это Деймон, хоть и только для меня. Остальные предпочитают называть его палачом.

– Пристрелишь меня, потому что я слишком много знаю? – усмехаюсь я мрачно.

Деймон закрывает парадные двери и, подав мне руку, словно в нем вдруг проснулся джентльмен, ведет меня в сторону черного входа. В нос бьет свежий воздух, знакомый запах озона после дождя, смешавшийся с ароматом сырой земли, и я глубоко вдыхаю. Может, в последний раз. Кто знает, не было мое «наказание» лишь маленьким поощрением перед смертью.

Молчание Деймона начинает напрягать.

– Не дождешься, малыш, – наконец произносит он и кивает в сторону узкой дорожки меж могильных камней. – Пойдем. Ты же знаешь, после любого кнута полагается пряник, таковы правила. А я терпеть не могу, когда их нарушают.

Вдоль позвоночника пробегают мурашки, но не от страха: Деймон не причинит мне вреда, и я чувствую это в его голосе, считываю в уверенной походке и в том, как расслабленно он держится рядом со мной. Но почему кладбище, черт побери? Не самое романтичное место для поощрений. Я привыкла к ним в постели, когда Деймон, вдоволь поиздевавшись надо мной, с несвойственной ему осторожностью касался меня в душе, помогал мыться и кутал в махровое полотенце.

Кнут и пряник – его любимый принцип, и он ни разу его не нарушил. Но я не хочу даже представлять, какой «пряник» ждет меня на церковном кладбище.

Вскоре мы выходим за кованую ограду, минуем небольшую улочку и сворачиваем в неприметный переулок между двумя высокими домами, брошенными уже пару лет. Когда-то здесь шла стройка, а теперь остовы будущих небоскребов возвышаются над улицей как два костлявых мертвеца. И никто их не трогает.

– Дамы вперед, – улыбается Деймон, рукой указывая на кирпичную арку справа от меня.

– Если ты…

– Заходи, малыш, не зли меня. – Он угрожающе сверкает глазами.

Ладно-ладно! Я сглатываю и прохожу внутрь того, что должно было стать первым этажом небоскреба. Внутри темно и стоит противный запах пыли, сырости и крови. Солоноватый, металлический, словно я снова прикусила губу. Только дело вовсе не в этом.

Деймон позади меня включает фонарик, и тот выхватывает из темноты силуэты человеческих тел, сваленных друг на друга на бетонном полу. Крови почти нет, во лбу у мужчин – кажется, это все-таки мужчины – лишь едва заметные следы от прошедшей насквозь пули. Чистая работа. И я даже знаю чья.

– Это?.. – Хочется спросить, те ли это уроды, которые прикончили маму и папу, но слова застревают в горле.

– Да, малыш, – вполголоса говорит он,