Ковчег Иуды - Андреас Грубер

— Во всём посёлке больше нет питьевой воды. Грунтовые воды повредили трубы. Я завариваю чай на минералке. — Она криво усмехнулась. — На вкус дрянь, но эти парни всё равно ничего не замечают.

— У вас разве столько минеральной воды?

— С избытком. Как-нибудь перебьёмся. Возьмите несколько бутылок к себе в комнату. А пока пожарные устанавливают нашу систему очистки. Как только она заработает, из рыбного пруда можно будет за час получить пятьсот литров питьевой воды.

Она на мгновение скрылась под стойкой и с усилием водрузила на стол упаковку из шести бутылок.

— Спасибо.

Кёрнер коснулся пальцами лба в знак благодарности. Филипп по-прежнему смотрел на дождь, а он сам направился к себе.

— Можно мне вымыть пол в «Газлайт-баре»? — окликнула его хозяйка.

Кёрнер обернулся. Под «вымыть пол» она, разумеется, имеет в виду оттереть засохшую кровь. Но зачем ей это? Неужели она знакома с владельцем дискотеки?

— Чак — мой друг, — сказала хозяйка, будто прочитав этот вопрос у него на лице.

— Я не против, но решать не мне. Фил?

Филипп коротко кивнул.

— Конечно. Только железную раму не трогайте. Её ещё будут осматривать.

— Не беспокойтесь.

Кёрнер вышел из зала и шагнул в коридор. Сразу стало тише. Наконец-то один. Шум, суета, теснота людского присутствия — всё это он выдерживал недолго. Ему нужна была тишина, чтобы собраться с мыслями.

Когда он проходил мимо двойной стеклянной двери, навстречу ему выскочил Базедов с плащом, наброшенным на плечо.

— Ты ночуешь с Филом в одной комнате, — сказал Кёрнер фотографу.

— Да, — отозвался тот.

Цифровая камера болталась у него на шее, в руке он держал штатив и неловко просовывал руку в рукав плаща.

— Ты тоже в магазин?

Базедов вскинул на него недоумённый взгляд.

— Нет. Хочу кое-что проверить. Ты уже думал, почему первое убийство произошло именно так? Почему — именно в этом баре, а не где-то ещё?

Кёрнер глубоко вздохнул.

— Думаю об этом без конца. И всё впустую.

— Может, у меня получится.

— Каким образом?

— Дай мне несколько минут.

Базедов застегнул плащ и быстро пошёл по коридору.

У Кёрнера неприятно заныло под ложечкой.

— Телефон возьми! — крикнул он вслед. — Если понадобится помощь, звони.

Он видел, как фотограф исчез за дверью, ведущей в трактирный зал.

Оставалось только надеяться, что странности Базедова не подольют масла в огонь и снова не раззадорят фантазии Сабриски. Истеричная команда ему была ни к чему. Хватало уже и того, что он сам, застряв в этой глуши, едва держался и мало-помалу подходил к грани.

Он вошёл в общий зал и, собирая кое-какие вещи перед тем, как подняться к себе, увидел, как фотограф пересекает площадь по направлению к «Газлайт-бару».

Одноместная комната Кёрнера состояла лишь из умывальника с зеркалом, шкафа с не запирающейся дверцей, стола, стула и кровати. На окне висели грязноватые занавески. Кровать была застелена бельём в цветочек, а над тумбочкой под пыльным абажуром тускло свисала жалкая лампочка.

Ни душевой кабины, ни тем более туалета здесь не было. Интересно, в двухместных номерах хотя бы есть уборная? Мысль о том, что Базедов и Филипп сейчас ютятся в такой же тесноте и, скорее всего, уже действуют друг другу на нервы, его не радовала.

Впрочем, теснота раздражала меньше, чем въевшийся повсюду табачный смрад, засевший в ковре, матрасе и занавесках. Он отдёрнул штору и приоткрыл окно. Дождь барабанил по стеклу, за окном стояла непроглядная тьма.

Из комнаты открывался отличный вид на главную площадь. В бакалейной лавке всё ещё горел свет. Наверняка две женщины уже катили перед собой тележку и выметали с полок последние пачки печенья и остатки косметики. Дверь «Газлайт-бара» стояла открытой. Из окон дискотеки сочился приглушённый свет.

Позвони, если я тебе понадоблюсь.

Кёрнер положил телефон на тумбочку. Батарея почти села, её хватило бы всего на несколько минут разговора. Он не рассчитывал застрять в этой дыре и потому не взял ни зарядное устройство, ни блок питания, ни запасной аккумулятор. Приходилось обходиться тем, что было, — и сейчас он даже был рад, что телефон молчит.

Кёрнер придвинул стул к кровати, закинул ноги на подушку и раскрыл старый дневник в кожаном переплёте. Ещё несколько страниц — и он окончательно привыкнет к старонемецкому почерку. Сейчас его интересовало только одно: как и почему был убит патер Дорн.

Он быстро перелистал дневник к последним десяти исписанным страницам.

21 июня 1864 года

В вечерних сумерках толпы людей, вооружённых факелами и вилами, хлынули вверх по церковному холму. Их ожесточённый вой доносился до моей каморки. Сквозь окно тянуло запахом дёгтя и смолы.

С самого рождения этого отродья я знал: патера Дорна и грайнскую церковь ждёт позорный конец. И теперь, когда мужчины наконец обнаружили, что именно скрывается в подземелье, они в считаные часы довели всё до развязки. К счастью, в своём неистовстве они не заметили моего убежища.

Когда я услышал треск церковных ворот, я выскользнул из каморки и спрятался за колонной. О, это было ужасное зрелище! Рослые мужчины ворвались в неф, сокрушали скамьи и заваливали спуск в подземелье. Звенели молотки и гвозди. Затем они подтащили к проходу тяжёлую алтарную плиту.

Они понимали, что бесполезно просто заколотить спуск досками. Вероятно, им была известна опасность, исходившая от машины. На их месте я поступил бы так же.

Бабы визжали и ещё сильнее распаляли толпу. И вдруг распахнулась дверь ризницы. Патер Дорн вышел и направился им навстречу. Он был обнажён и не скрывал следов самобичевания. Как грешник, он раскинул руки и склонил голову, словно ожидал конца.

— Мерзавец! — визжали бабы. — Ты отнял у нас детей!

Не только детей… Ах, если бы они знали всю правду! Жизнь патера Дорна не продлилась бы и одного лишнего мгновения.

Мужчины тотчас схватили его, и я понял: всё кончится кровавой расправой. Они размахнулись жердями и принялись бить его по рукам и ногам. При каждом ударе я вздрагивал в своём укрытии, будто били меня самого. Я зажимал уши ладонями, но всё равно слышал хруст костей.

Они избивали патера Дорна жердями почти до смерти. Он не стонал и не жаловался. Невероятно — он смеялся! Рот его был искажён, глаза закатывались. Он хихикал и кудахтал, как безумный ребёнок. О, если бы он только кричал, если бы молил о пощаде!