Я убиваю убийц - С. Т. Эшман

Мы достигли задней части сцены, где лестница вела меня перед тысячами людей, которые приехали со всего мира на сегодняшний концерт.

— Ну что ж, просто дайте мне знать, если вам что-нибудь понадобится. Ваше желание — моя команда, — сказал Эрик, фальшивая улыбка играла на его губах. Фирменный красный атласный шарф элегантно драпировался на его плечах, жутковато отражая багровый оттенок очков и волос Кристал.

— Спасибо. Я сообщу. — Я кивнула ему и поднялась по лестнице в яркий, тёплый свет сцены. В тот момент, когда я вышла перед толпой, раздались громовые овации. Люди встали, приветствуя и скандируя моё имя.

Я подошла к своему кленового цвета роялю Bösendorfer, единственному пианино, на котором я играла, и наконец повернулась к толпе. Было трудно различить лица на фоне ослепляющих прожекторов, но нельзя было ошибиться, узнав элегантного мужчину, который аплодировал с частного балкона на первом этаже. Лука Домицио. Один из моих самых больших поклонников. Одетый в сшитый вручную смокинг, он был одним из тех мужчин, которые очень хорошо стареют, излучая ауру авторитета, которая предупреждала других не связываться с ним. Его чёрные волосы с серебряными прядями были зачёсаны назад. Он выглядел утончённо, как всегда. Он держал в руке красную розу, чтобы бросить её на сцену после концерта, как он всегда и делал. Я взглянула на него в ответ на его кивок, поклонилась толпе, затем села на фортепианную скамью.

Толпа быстро и полностью затихла. Не слышно было ни единого кашля, чихания или шороха.

Глубоко вздохнув, я изучила чёрно-белые клавиши пианино передо мной. Я широко расставила пальцы и ударила по клавишам, начав тяжёлые, медленные аккорды Прелюдии Рахманинова соч. 3, № 2 до-диез минор. Каждая нота, казалось, завораживала толпу, их коллективное сосредоточение создавало напряжённое волнение в зале. Публика была под моим заклятием, полностью погружённая в колдовство моей музыки. Многие из присутствующих прилетели со всего мира, чтобы услышать мою игру. Я играла в Бостоне — нигде больше — и билеты на мои концерты были распроданы на два года вперёд.

Меня провозгласили величайшей пианисткой века.

Сама земля, по которой я ступала, ценилась.

Меня называли реинкарнацией самого Баха и Бетховена.

Я могла за секунды довести свою аудиторию от слёз до смеха.

И всё же… я была мошенницей.

Обманщицей.

Аферисткой.

Я абсолютно ничего не чувствовала, когда играла.

Ни малейшей радости или муки. Ничего. Ноль. Пустота. Ничто. Если бы я была цветом, я не была бы жёлтой, зелёной, синей или даже чёрной или белой. Я была бы серой.

Игра на пианино вызывала во мне лишь бесконечное море серости. Я могла бы провести час на беговой дорожке и почувствовать то же самое: в конце вспотевшей и уставшей, с несколькими сожжёнными калориями.

Однако игра на пианино спасла меня. Я узнала больше об эмоциях через музыку, чем когда-либо, взаимодействуя с людьми или в течение бесчисленных, скучных лет, проведённых на терапии. Каждому набору тонов соответствовала эмоция, которую чувствовали люди. Минорные ноты ассоциировались с грустью, в то время как мажорные тона были связаны с живыми и красочными настроениями. Это были эмоции, которые я должна была чувствовать, но не могла, но по крайней мере теперь у них был звук.

Я была как хакер, расшифровывающий код.

Я обязана этой форме искусства своей жизнью. Своим существованием. Она освободила меня от психиатрических лечебниц и бесконечных сеансов терапии. И каждый раз, когда я касалась этих клавиш пианино, даже если моей единственной эмоцией была благодарность, я клялась никогда не забывать.

Глава вторая

Рингтон «Мама звонит» заиграл на телефоне Лиама в тот самый момент, когда он уселся напротив своей спутницы в стильной ретро-кабине кафе, стилизованной под классическую машину. Элли, привлекательная преподавательница йоги, выбрала это кафе в рок-н-ролльной тематике для их утреннего свидания. Лиам и не знал, что утренние свидания вообще бывают, но поскольку это отлично вписывалось в его график, он был не против.

Кафе наполнял аромат свежесваренного кофе и бекона. Пожилая официантка сновала от столика к столику, подливая кофе и весело болтая с гостями.

— Извини, — виновато улыбнулся Лиам и отключил звонок боковой кнопкой на телефоне.

Элли заправила локон светлых волос за ухо и посмотрела на него из-за меню своими голубыми глазами.

— Это и правда мама?

— Как бы ни было неловко… да. Парни из киберотдела решили пошутить, когда мне исполнилось тридцать пять, и установили этот рингтон.

— Довольно грубое нарушение личных границ, — заметила Элли с недовольным выражением.

— Да они просто прикалывались. — Лиаму самому это казалось забавным, хотя Элли, похоже, задело. — У нас на работе много шуток. Иначе бы все давно сошли с ума. А я не умею менять настройки, так и оставил. Теперь это вроде как традиция. — Он усмехнулся и поднял телефон. — Я вообще в технике не силён. Только звоню, пишу сообщения и фотографирую те редкие моменты, когда моя дочка не устраивает истерику на пустом месте.

Глаза Элли расширились.

— У тебя… есть дочь?

— Да, я думал, в анкете на сайте было указано…

«Мама звонит» снова заиграл, перебивая его.

Он вздохнул.

— Я её игнорирую со вчерашнего вечера. Лучше возьму трубку, а то она опять позвонит в Бюро — искать меня.

А ведь и правда звонила как-то. Именно поэтому коллеги и сменили ему рингтон. Лиам никогда не был из тех мужчин, что живут в подвале у мамы и ни шагу без неё. Просто его мать была чертовски безумной в вопросах личных границ — особенно после того, как младшая сестра уехала в колледж, а отец умер. Но он любил её, как мог, терпел — особенно зная, как одиноко ей теперь.

Он выскочил из кафе, на него обернулись несколько человек, когда «Мама звонит» заиграл в третий раз. Утренний воздух встретил его запахом гари и городского смога. Он быстро ответил, ветер приятно охладил лицо.

— Мам? Всё в порядке?

— В порядке? — завизжала она. — У меня до сих пор эта сыпь на руке с тех пор, как ты сообщил, что расстался с Сарой!

Лиам всплеснул руками.

— Ты из-за сыпи звонишь? Серьёзно? С самого утра?

— Я и вчера звонила!

— В одиннадцать вечера. Я уже старый, я спал.

— О, прости, — съязвила мать. — Наверное, возможность никогда больше не увидеть свою внучку — недостаточно веская причина, чтобы позвонить.

Лиам вздохнул.

— Кто сказал, что ты