Провалы - Ольга Птицева

— Даже постель не заправила, представляешь? — Почему-то именно мятые подушки со скинутой на них ночнушкой поразили ее сильней всего.

— Мам, это все как-то тревожно звучит, — наконец сказала Соня, перехватила испуганный взгляд Максима. — Думаю, нам надо обратиться в полицию. Я не знаю, что делают в таких случаях… В «Лизу Алерт» еще обязательно надо позвонить.

— Какую Лизу? — не поняла мама.

— Это поисковой отряд. Волонтеры, которые ищут пропавших людей.

Максим пересел на диван поближе к Соне и начал искать контактный номер отряда, а Соня слушала, как мама плачет, стоя в пустой квартире Ольги, и даже завидовала сестре. Больше всего Соне хотелось убежать ото всех подальше. Но, как обычно, она только удерживала свое раздражение, пока Ольга брала и исчезала на самом деле.

На следующий день они уже развешивали объявления о пропаже Ольги по всему району. Белый фон, оранжевая рамка, огромными буквами: «Помогите найти человека», а сверху — фотография Ольги. Куратор поиска попросил выбрать самый актуальный снимок. Но Соня смогла отыскать только кадр из прошлого декабря. Они вместе заехали к маме перед праздниками с подарком, на который Ольга так и не скинулась. Оправдалась срочным сбором для собачьего приюта, но Соня отмахнулась — забей. А потом они втроем пили чай с домашним печеньем и даже не поссорились ни разу. Маме настолько шел платок, который Соня выбрала для нее, что захотелось сделать пару совместных фоток. На одной из них Ольга смотрела прямо в камеру — темные строгие глаза, длинные мягкие волосы, легкая улыбка, свитер с высоким горлом. Соня в который раз удивилась, как же они не похожи, словно бы в них были только разные отцы и ничего не примешалось от общей мамы.

Теперь вырезанная из этого фото Ольга смотрела на прохожих и требовала внимания. Соня выходила из дома, пешком шла по маршруту двух станций метро и оказывалась среди стареньких хрущевок, высоких деревьев и милых двориков, как с картинок Москвы времен восьмидесятых. Строгий взгляд Ольги разрезал пространство, Соня шла мимо плакатов о поиске, и ноги начинали заплетаться. Ей самой хотелось сорвать объявления, чтобы Ольга больше не смогла следить за сестрой с фотографии.

— Предположу, что это все-таки чувство вины, а не рациональный страх, как думаете? — спросила Евсеева, когда Соня пришла к ней на прием после очередной бессонной ночи.

— Я думаю, что моя сестра пропала, и я схожу с ума от тревоги за нее.

Евсеева покивала, но задумчиво, и Соня приготовилась к контраргументам.

— Возможно, я сейчас захожу на территорию фрустрации, — начала Евсеева, поправляя очки. — Но мне видится важным подчеркнуть, что на сегодняшней сессии мы говорили о том, как вам сложно поддерживать маму и контейнировать ее переживания, как вас триггерят объявления о пропаже сестры, но при этом вы постоянно возвращаетесь туда, где они развешены. Все это, — Евсеева слегка улыбнулась Соне, — видится мне абсолютно валидными переживаниями. Но важно заметить, что при этом вы не говорите о страхе за судьбу вашей сестры…

Соня сжала подлокотники кресла, щеки тут же вспыхнули, пересохло в горле.

— Вы меня стыдите?

— Нет, я вас не стыжу. — Евсеева покачала головой. — Я предлагаю вам отделить ваши собственные переживания от переживаний, навязанных вам представлениями о том, как надо переживать.

Дышать стало полегче, но Соня все равно глянула на стену, где висели часы. До конца приема оставалось пять минут.

— Хорошо, я подумаю об этом, спасибо, — быстро проговорила она и потянулась за сумкой.

— Соня, еще одна рекомендация, если позволите. — Евсеева поднялась, обошла Сонино кресло и принялась ворошить бумаги, разложенные на столе; кажется, Соня первый раз видела ее в движении. — Я предполагаю, что ухудшение вашего состояния может быть связано с некоторой социальной депривацией.

— Депривацией? — Соня взяла телефон, чтобы перевести оплату, смахнула пять непрочитанных сообщений от Максима. — Мне, наоборот, хочется поменьше общаться с людьми.

— Типичный симптом тревожного расстройства, помноженный на неизвестность из-за пропажи близкого родственника. — Евсеева нашла нужную брошюру и вернулась к Соне. — Эту группу поддержки ведет мой коллега, все ее участники проживают схожий с вашим опыт. — Она помолчала. — Иногда просто рассказать о том, что у вас болит, бывает целительно. Поверьте мне.

Соня спрятала брошюру в сумку и вышла из кабинета, сдерживаясь, чтобы не сорваться на бег. Ни в какую группу поддержки она, конечно, не собиралась. Она злилась на Евсееву, пока стояла под обжигающим душем. В это время на улице собиралась гроза, и жара стала липкой и плотной, но Соню все равно бил озноб. Она подставляла горячей воде то один бок, то другой, а потом села на дно ванны и обняла себя за колени. От таблеток снова начало мутить — может, потому что она забывала их выпить, потом вспоминала и пила сразу все пропущенные. Мутная голова постоянно клонилась задремать, Соня барахталась в сбивчивых мыслях, не могла ни за что зацепиться. А тут еще идиотская группа помощи! Сидят там и сопли на кулаки наматывают: о, я вас так понимаю, о, мне это так откликается, боже, со мной происходит точно такое же говно. Соня сплюнула, вода унесла слюну в слив.

В двери завозились ключом, и в прихожую зашел Максим, потоптался в коридоре, ушел в кабинет, наверное, открыл ноут и проверил почту. Соня почувствовала его усталость и тревогу, зажмурилась и опустила голову под струю, бьющую из крана.

— Соня! — донеслось через шум внутри и снаружи. — Сонь, я зайду?

Пришлось выключать воду, отодвигать шторку, еще крепче прижиматься животом и грудью к коленям. Максим зашел в ванную и сел прямо на коврик рядом с ней. Соня потянулась и провела мокрыми пальцами по его щеке — от усталости он был будто пыльный. Всю коммуникацию со следователем по заявлению о пропаже Максим взял на себя. И контроль за бурной деятельностью, которую развернула мама вместе с поисковиками, — тоже. Сказал: давай я позабочусь обо всем этом, а ты