С задержкой - Франк Тилье

и затягивая еще сильнее ленты вокруг его лица. Вдруг раздался крик близнецов, вырывающихся из чрева матери. Он увидел вдали, очень далеко, радостные силуэты Сюзанны и их дочери на берегу северного пляжа. В его уши донесся кашель его отца, страдающего силикозом, и странный смех матери. Затем, превозмогая все, он почувствовал запах дождя на коже Люси, шелковистую мягкость ее коротких волос, которые утром слегка щекотали его теплую шею. Все это мерцало в темноте его век, с каждым ударом его сердца, все сильнее и сильнее. Его сердце распределяло последние порции кислорода по клеткам его тела, по его мозгу.

В этот момент он понял, что значит умирать, он, который видел столько смертей, столько страданий и столько лиц, застывших в ужасе последних секунд.

Теперь настала его очередь прожить свои последние секунды.

Он не мог больше удерживать воздух в груди, это было слишком больно. Тогда, как можно медленнее, он выдохнул этот воздух, не зная, куда ему деваться, и который, жгучий от яда, с трудом проскользнул в невидимое пространство между его кожей и сдавленной тканью.

Сразу же, инстинктивно, он попытался вдохнуть, издавая адский хрип, один из тех хрипов, которые поднимаются из глубины кишок. Где-то в темноте ему показалось, что он слышит другие крики. Он почувствовал, как грудь освободилась от тяжести, которая до сих пор давила на нее. Послышались также шаги, а затем взрыв, от которого задрожала земля. Через некоторое время повязки раздвинулись настолько, что его горящее горло смогло вдыхать спасительный воздух, а до него доносились слова, которые он не понимал, как звуковые сигналы бедствия, пытающиеся вернуть его в мир живых.

Когда свет вернулся, когда его веки снова смогли моргнуть, когда перед ним появилось лицо Люси, покрытое паутиной, он нашел в себе силы, по блеску, мелькнувшему в его глазах, поблагодарить ее.

54

Франк сидел на ящике в углу сарая с чашкой горячего кофе в руках, которую один из копов принес в термосе. Ранее его осмотрел врач скорой помощи: открытых ран на коже головы не было, но над левым виском был сильный синяк. Ему велели не ложиться спать до полуночи и при малейшем приступе рвоты немедленно обратиться в больницу. Правая рука была сильно опухшей. Однако, хотя ему было очень больно, когда врач нажал именно на то место, где Матиас Шарбонье ударил его деревянным молотком, он смог пошевелить пальцами и отказался ехать в отделение неотложной помощи. Теперь нужно было разобраться со всем этим беспорядком. Ему просто наложили повязку и посоветовали сделать рентген, если боль не пройдет.

Ребята из криминалистики уже сняли брезент и свернули его возле террариумов. Теперь они устанавливали галогенные лампы, прежде чем приступить к снятию гигантского кокона. Жиль Марешан, судмедэксперт, ответственный за вскрытие Дени Лиенара, тоже был на месте, готовый выполнить свою работу. Николя беседовал с коллегами из 36-го, а другая группа криминалистов в сопровождении Паскаля Робийара осматривала дом.

На месте также находились два полицейских из IGPN, генеральной инспекции национальной полиции. Поскольку Люси открыла огонь по человеку, было начато административное расследование условий применения ею оружия. Тем временем группа Шарко могла продолжать расследование, но процедура требовала, чтобы на месте работала вторая группа, чтобы избежать формальных нарушений или возможного сокрытия улик, которые могли бы изменить обстоятельства стрельбы.

Когда Люси села рядом с ним, она выглядела изможденной. Под глазами были темные круги. Пришлось ждать долгие часы, пока соберутся все. Было уже почти полночь, температура опустилась значительно ниже нуля, а влажность была парализующей.

— По последним данным, Шарбонье прооперировали пять часов назад, — объяснила она. — Пуля сломала ему ключицу, а затем отклонилась в сторону плеча. Повреждения серьезные, но жизненно важные органы не задеты. По всей видимости, он выживет.

— Это хорошо, — ответил Франк, облегченно вздохнув. — А что говорит IGPN?

— Они только что забрали мое оружие. Я рассказала, что произошло: когда я вернулась, ты был внутри, я услышала крики, поднялась наверх, Шарбонье душил тебя и собирался наброситься на меня, поэтому я выстрелила...

Наступила пауза. Она продолжила:

— Выстрел был произведен спереди. Учитывая обстоятельства, нам не в чем себя упрекнуть. Твое расследование пока продолжается. В любом случае, сейчас глубокая ночь, а на конце веревки висит кокон. Что они могут сделать? По-моему, посмотрим после более формальных допросов завтра...

Она с дрожью скрестила руки. Перед глазами вновь возникла ужасная сцена, она слышала, как ее муж издавал страшные стоны. Эти хрипы, вырывавшиеся из глубины горла, она никогда не забудет. Франк заметил ее отчаяние и обнял ее здоровой рукой.

— Прости, Люси. Это моя вина.

— С такими криками любой вошел бы. У тебя не было выбора. И у меня тоже... Мы поступили правильно.

Она отстранилась и посмотрела на него.

— Но ты чуть не умер.

— Я знаю.

Франк опустил голову. Он тоже еще не мог избавиться от этого ужасного ощущения нехватки воздуха. Худшая из смертей. Если бы его жена пришла на десять секунд позже, он бы погиб. Он был уставшим. Сейчас, больше всего на свете, он хотел вернуться домой. Обнять своих детей. Сказать им, как он их любит.

— Он записал это, — прошептал он. — Он записал страдания своей жертвы, пока мумифицировал ее.

Он посмотрел на конец рукава, к которому все еще прилипли нитки паутины. Он не мог выбросить из головы образ человека-паука, набросившегося на него. Черные, полные безумия глаза Шарбонье.

В сарае мужчины сообщили, что собираются снимать тело. Шарко поднялся, скривившись от боли. Остальные безмолвно встали за его спиной. Там были даже инспекторы IGPN. Обычно такие сцены можно было увидеть только в фильмах ужасов, но не в реальной жизни.

На складные носилки натянули пластиковую пленку и установили их вертикально над коконом. Два техника развязали узел на веревке, а затем осторожно спустили белесую массу вниз. Балка скрипнула, тело мягко покачнулось из стороны в сторону. Судебный медик осторожно принял тело и уложил его на пластиковую пленку.

В старом здании царила тишина, как в соборе, когда врач ножом аккуратно отрезал полоски на лице, стараясь не порезать кожу. Он проделал это на протяжении примерно двадцати сантиметров. Казалось, что мы оказались на чужой планете перед опасным организмом, как в фильме «Чужой. - Через несколько минут он наконец смог отодвинуть вату. Ледяной ужас пронзил все помещение.

Оливковое лицо застыло в выражении абсолютного ужаса. Голубые глаза, ставшие почти прозрачными, оставались