Моряк - Ларс Кеплер

Бьянка идёт за высоким мужчиной с чёрной бородой без усов, получает обратно аппаратуру и незаметно сразу включает запись.

Когда они идут по одному из подземных переходов, сотрудник предупреждает Бьянку не сближаться с заключёнными.

— Они часто умеют манипулировать, хотят, чтобы вы их пожалели, просят о маленьких услугах — сначала обычно безобидных. Держите дистанцию, ничего не обещайте.

— Вы разговаривали с Адамом Гибсоном?

— Да, пару раз… Могу сказать, он кажется добрым и приятным. Но не забывайте, почему он здесь. Это крайне опасный человек, которому нельзя находиться на свободе.

Каждый сотрудник носит баллончик с перцовым составом, рацию Rakel и тревожный сигнализатор, который можно включить кнопкой или страховочным шнуром.

— В тюрьме жёсткие правила на случай захвата заложников, — говорит он. — Никаких уступок вне зависимости от ситуации. Место просто изолируют и ждут.

— Хорошо… ничего себе.

— Но не волнуйтесь, наедине с ним вы никогда не останетесь.

В тоннеле холодно, пахнет подвалом. Иногда кто-нибудь из сотрудников проносится мимо на самокате.

Бьянка бросает взгляд на настенную картину: песчаный пляж и молодая женщина без верха купальника. Кто-то приписал поверх грубое оскорбление.

Бородатый сотрудник связывается с центральным постом, когда они останавливаются перед шлюзом. Их рассматривают через камеру, пропускают, они поднимаются по лестнице и идут по коридору с длинным рядом дверей.

У занятых комнат для свиданий горят красные лампы.

Кроссовки сотрудника поскрипывают по жёлтому линолеуму.

Он останавливается, отпирает дверь, объясняет, что встреча пройдёт в одной из адвокатских комнат, и впускает её.

Комната довольно маленькая: два стула по разные стороны стола, посередине которого возвышается тридцатисантиметровая перегородка из оргстекла. Окно с толстыми горизонтальными решётками выходит на глухую стену. На одной из стен висит фотография Эйфелевой башни, у двери стоит дополнительный стул для сотрудника.

Бьянка садится и ставит диктофон на стол. Сердце колотится, словно барабанные палочки по крошечной жестяной литавре, и вдруг среди всех этих мужчин, между толстыми стенами, она чувствует себя маленькой и хрупкой.

Звякает замок, дверь открывается, на пол ложится длинная тень. Бьянка с трудом натягивает спокойную улыбку.

Адама Гибсона вводит ещё один мужчина — дежурный начальник. Подписываются бумаги, бородатый сотрудник выходит.

На Гибсоне светло-серая мягкая одежда и тапочки. Волосы длиннее, чем во время процесса: падают на лицо и шею, делая его похожим на рыцаря из исторического фильма.

Он садится напротив.

Теперь худший серийный убийца Швеции всего в метре от неё, так близко, что Бьянка чувствует сладковатый запах пота от его тела. В любой момент он мог бы встать, протянуть руки через маленькую стеклянную перегородку и схватить её за горло.

Бьянка думает о банальном насилии, о котором говорила Сторм: когда физически более сильный просто пользуется властью, которую даёт ему сила.

— Привет, я Бьянка, — говорит она и сглатывает.

— На улице холодно? — дружелюбно спрашивает он.

— У меня щёки красные? Я шла от станции.

— Это даже мило.

— Начнём?

— Да.

— Как ты хочешь это устроить? У меня нет никакой программы — только слушать, задавать вопросы и пытаться выйти на откровенность.

— Расскажи о себе, — говорит он.

— Ого, к этому я не готовилась. Хорошо… что ты хочешь знать?

— Просто любопытно.

— Я окончила Высшую школу журналистики в Стокгольме, сначала работала в Expressen, делала репортажи для Kupé, вела подкаст о старых убийствах, до недавнего времени была в редакции Crime Scene… но ты спрашивал не об этом, — говорит она, ненадолго опускает глаза, несколько секунд думает и снова смотрит на него. — Начну сначала. Я… выросла в христианской секте, «Маранафа». Они против абортов, не верят в эволюцию, поддерживают физические наказания детей, не одобряют образование и так далее — ты понимаешь… Я знала, что произойдёт, если поступлю на журналистику, но всё равно не могла в это поверить… Когда меня приняли и я согласилась учиться, со мной порвали все: друзья, родственники и… моя семья. Мама, папа, младший брат… С тех пор я никого из них не видела и ни с кем не говорила… Но думаю о них каждый день, надеюсь, что они думают обо мне, скучают… хотя на самом деле не верю. Думаю, меня просто стёрли.

— Тебя били в детстве? — спрашивает он, вытягивает руку и медленно проводит пальцем по верхнему краю стеклянной перегородки.

— Уберите руку, — говорит сотрудник.

— Тебя били в детстве? — повторяет Гибсон, опуская ладонь на стол.

— Нет… или… я обычно говорю «нет», но папа наказывал нас ферулой — это такое приспособление для…

— Я знаю, — спокойно перебивает он.

ГЛАВА 20

Бьянка отводит взгляд от Гибсона, смотрит на засохшие брызги на стеклянной перегородке, делящей стол пополам, и думает, что опасно рассказывать ему слишком много. Она уже зашла слишком далеко. Нужно отдавать ровно столько себя, чтобы возникло доверие. Он не должен её полюбить. А если зациклится на ней? Она похожа на его русалок. А если он сбежит?

— Начнём первое интервью? — спрашивает она.

— Ты не хочешь детей, — констатирует он.

— Я откладывала этот вопрос, но нет… не хочу.

— Потому что была бы плохой матерью?

— Нет… хотя, возможно, и была бы. Дело в другом: я так и не научилась разбираться в том, что для меня значат освобождение и свобода… а если есть дети, им ведь нужно давать свободу, даже если тебя это пугает.

— Интересно… но причина не настоящая.

Она пожимает плечами.

— Я одна, — говорит Бьянка и дрожащей рукой проводит по губам. — Было два долгих романа, несколько случайных связей. Своего человека не нашла и начинаю думать, что проблема во мне, что мне недостаёт чего-то необходимого… что-то важное, человеческое, секта во мне разрушила.

— Что? — спрашивает он, глядя напряжёнными, почти лихорадочными глазами.

— Не знаю. Наверное, доверие… Мне трудно доверять людям, открываться… Кажется, я приговорена к одиночеству.

Она смотрит на его сильные руки на столе: короткие ногти, вытатуированное солнце, мышцы плеч, натягивающие ткань свитера.

— Ты сомневаешься, что успех стоил жертвы, — говорит он.

— Я не жалею… Или жалею, довольно часто… хотя знаю, что возвращаться некуда.

— Грехопадение, — кивает он.

— Наверное.

— И что ты делаешь со свободой?

— Немного, — слишком быстро отвечает она.

— Можно вывести девушку из секты, но секту