Пантеон оборотней. Приключения Руднева - Евгения Якушина

– Хочу знать, почему среди всех других душегубов Шлау выбрал именно его. Как пересеклись дорожки бывшего кулачного бойца и германского резидента, являющегося при этом университетским профессором и сотоварищем заговорщика Вер-Вольфа?

Терентьев скептически хмыкнул, но Руднев внимание на то не обратил, а заговорил о другом.

– Как вы думаете, Анатолий Витальевич, можно ли выяснить, какие заказы получали вот эти заводы за последние полгода? – Дмитрий Николаевич передал коллежскому советнику список, полученный давеча от мнимого страховщика.

Сыщик потёр подбородок.

– Боюсь, задачка непростая, – проговорил он. – Фабриканты свои коммерческие секреты хранят тщательнее, чем министерство двора свои. Предъявлять документы они обязаны только по судебному запросу, а получить такой в отношении заводов, где мощь нашей армии куётся, сами понимаете, совсем непросто. Подумаю, что можно сделать.

На том друзья и расстались, сговорившись назавтра встретиться у Анатолия Витальевича в конторе.

На следующее утро Руднев отправился искать встречи с Остроградским. Дома Всеволода Александровича не оказалось. В московской штаб-квартире министерства иностранных дел, которую за явную второстепенность столичные остряки прозвали «Дипломатическим Зерентуем»74, его тоже не было, но там Дмитрию Николаевичу повезло наткнуться на всеведущего секретаря, который с чрезвычайно важным видом доложил, что их высокоблагородие нынче-с будут не раньше полудня, поскольку всю первую половину дня изволят посвятить делам «Союза патриотического просвещения и искусств», а именно, подготовке выставки художников-баталистов в доме фабриканта Мещерякова.

Руднев направился в особняк мецената, где наконец и застал Остроградского.

Дмитрий Николаевич велел передать ему свою карточку с просьбой уделить немного времени для беседы. Хотя с Всеволодом Александровичем знакомы они было лишь шапочно, дипломат проявил свойственную представителям его профессии деликатность и радушно пригласил Руднева пройти к нему в залу, где в это время развешивали по стенам батальные полотна.

– Как вам нравится эта экспозиция, Дмитрий Николаевич? – с нескрываемой гордостью спросил Остроградский, обводя зал широким жестом. – Неправда ли, от взгляда на эти картины сердце начинает биться чаще, а душу наполняет ликование идущего в атаку воина?

– Мне незнакомо ликование воина, – сухо ответил Дмитрий Николаевич. – Я никогда не ходил в атаку, впрочем, как и вы.

Несколько обескураженный холодностью собеседника, Всеволод Александрович велел мастеровым на время прервать работу и покинуть залу.

– Вы, конечно, пишете в другом жанре, Дмитрий Николаевич, но дух борьбы свойственен и вашим работам, – произнёс он, делая ещё одну попытку понравиться визитёру. – Впрочем, вы, очевидно, пришли не за тем, чтобы вести споры о живописи. Чем я обязан чести принимать вас?

Руднев вынул из кармана серебряную пулю и продемонстрировал её Остроградскому.

– Я хочу поговорить с вами об этом, – отчеканил он.

Остроградский на мгновение весь замер, а после указал Дмитрию Николаевичу на табурет – единственный предмет мебели во всей зале, сам же как-то угловато сел напротив на невскрытый пока ещё ящик с картинами.

– Я слушаю вас, Дмитрий Николаевич, – отрывисто сказал он, глядя собеседнику в глаза.

Так они некоторое время сидели, скрестив взгляды, потом Руднев кивнул на картины и спросил.

– Неужели вот это всё стоило жизни Алёши Жарковского?

Выражение лица Всеволода Александровича сделалось торжественным и одухотворённым.

– Стоило! – произнёс он с пафосом. – Тысячу раз стоило! И меня удивляет, что вы, русский дворянин и патриот, можете ставить вопрос таким образом!

Руднева передёрнуло.

– Если быть патриотом означает безусловное принятие бессмысленных жертв, то я не желаю носить это звание, – отрезал он. – Предлагаю вам, Всеволод Александрович, свести обсуждаемый нами предмет исключительно в контекст закона. Так что оставьте при себе свои идейные убеждения и не пытайтесь пичкать меня своей сомнительной патетикой. От вашего русофильского фарисейства меня с души воротит.

Лицо Остроградского утратило выражение возвышенной одержимости и сделалось настороженно злым. Он скрестил руки на груди и закинул ногу на ногу.

– Извольте! – заявил он с презрительной, но немного натянутой ухмылкой. – Давайте говорить de lege ferenda (лат. с точки зрения закона). Что же вы имеете мне сообщить?

– Для начала я хочу сказать вам, что созданная вами организация попадает под определение террористической. И за это преступление вы, господин Остроградский, можете оказаться на виселице или, если повезёт, до конца своих дней гнить на каторге.

– Ужасные вещи вы говорите, Дмитрий Николаевич! – снова попытался сыронизировать дипломат. – Но позвольте вас спросить, о какой такой организации вы изволите рассказывать? Я абсолютно не понимаю, о чём вы ведёте речь.

– Я говорю об отряде мстителей, который вы под крылом своего «Союза патриотического просвещения и искусств» собрали из «юных разведчиков» и их учителей. Вы задурили головы мальчишкам и оставшимся не у дел воякам, раздали им оружие и указали на предателей отечества. На оборотней, по вашему мнению, заслуживавших серебряной пули.

– А вы что же, Дмитрий Николаевич, считаете, что предатели заслуживают чего-то иного, кроме смерти?

– Они, как любые преступники, заслуживают справедливого суда и сообразного их преступлениям наказания. И так считаю не только я, так считает закон.

– Если вы такой поборник законности, Дмитрий Николаевич, почему вы не на коронной службе? А?

– Каждый выбирает служение по себе.

Остроградский хлопнул по колену.

– Вот! Вот! Золотые слова! Каждый по себе! Отчего же тогда, извольте объяснить, милостивый государь, описанный вами отряд мстителей – если, конечно, допустить, что он существует – отчего этот отряд не имеет права быть?

– Вы, Всеволод Александрович, всё-таки решительно желаете услышать мою оценку вашего деяния с точки зрения нравственности? Что ж, пожалуйста! То, что вы сделали, отвратительно! Ради удовлетворения своих неоправданных амбиций вы решили поиграть в незримого героя и, мало того, что позволили себе решать, кто и почему достоин смерти, так ещё вовлекли в это наивные светлые души, вложив в их руки топор палача и поставив на линию огня. Сами же вы прятались за их спинами! Вы манипулировали своими сподвижниками, спекулируя на честных порывах и благородных, в сущности, воззрениях. Вы, Остроградский, трус и подлец с непомерным и нездоровым самомнением.

– Выбирайте выражения, господин Руднев! – скривился Остроградский, но упорствовать в своем оскорблённом достоинстве не стал, а вместо этого спросил. – И что же, у вас есть доказательства того, что я имею какое-либо отношение к убийцам с серебряными пулями?

Руднев выдержал драматическую паузу, сверля дипломата тем своим взглядом, который, казалось, был способен читать самые сокровенные и потаенные тайны человеческой души.

– А откуда я, по-вашему, узнал про «Юных разведчиков»?

Остроградский заметно заволновался.

– Вы блефуете! – заявил он. – Вы ничего не знаете! И доказательств у вас никаких нет и быть не может!

Дмитрий Николаевич неторопливо достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист разлинованной бумаги, очевидно вырванный из школьной тетрадки. С