Манхэттенский гримуар - Сэнди ДеЛука

— Я перебрался в восьмидесятые, там больше покупателей — будет, когда погода наладится. Один знакомый, Эл, разрешает мне выставляться под навесом у своей пиццерии. Говорит, я привлеку клиентов и мы оба заработаем. — Голос ровный, лишённый эмоций — как всегда, когда он врёт мне.

— Мне надо бы активнее продавать своё, — говорю я. — Может, поставить стенд рядом с твоим.

— На улице тяжело. Подожди до весны. — Тони вздыхает и гасит свет.

Тучи заслоняют лунный свет. Я его больше не вижу.

Дверь щёлкает, шаги шаркают в коридоре, лифт скрежещет. Интересно — не задремала ли я, не заметив этого, и не прихожу ли я в себя только сейчас, — потому что, когда провожу рукой по матрасу, понимаю, что Тони снова исчез.

Поднимаюсь, встаю с кровати и шлёпаю в гостиную. Смотрю в окно во двор-колодец — и вижу его там, он прислонился к фургону. Кажется, он в глубоком разговоре с девушкой, закутанной в старую шубу, голова покрыта тёмным платком.

— Элли была так одета перед тем, как пропала, — слышу собственный голос. — Она взяла мою шубу и шарф. — Меня подташнивает, голова кружится. — Что… что там внизу происходит?

— Что? Ты вообще в порядке? — Тони говорит откуда-то сзади.

Я резко оборачиваюсь — вижу Тони, лежащего на кровати, глаза карие и сонные.

Я не помню, как вернулась сюда. Не помню, что просыпалась от сна.

Снег хлещет в окна, пока я прохожу мимо кровати к комоду. Открываю средний ящик — вижу газетные вырезки, пожелтевшие и замусоленные, аккуратными стопочками. Они лежат здесь с самого начала.

Ритуальные убийства в Гарлеме , — гласят заголовки. Молодая женщина пропала без вести .

Я захлопываю ящик, ложусь на кровать и закрываю глаза.

Тони касается меня, целует и говорит своим нежным и соблазнительным голосом. — Всё нормально, то, что ты сделала, — нормально. Всё возвращается на круги своя, это дерьмо не останавливается, понимаешь.

— Рада, что ты вернулся, — говорю ему.

— Я никогда тебя не брошу. Некоторые вещи вечны. — Я готова поклясться, что на миг вижу в его глазах лицо демона, — но когда мимо проносятся автомобильные фары и поджигают ночную тьму, я понимаю: это Тони. Только Тони смотрит на меня.

Я обнимаю его, слушаю шторм и позволяю темноте и его плоти поглотить меня. В эту минуту мне ни до чего нет дела.

Я просто хочу забыть и заниматься любовью со своим мужчиной.

8

Одиночество — та ещё сука в воскресенье.

Тони встаёт до рассвета, собирает картины и уходит, оставив меня одну. Раньше он будил меня — мы завтракали и разговаривали. Раньше мы занимались любовью неспешно. Теперь всё впопыхах. Всё мрачно, и, очевидно, что-то не так. Это утро ничем не отличается — Тони даже не удосужился сообщить, что его день начался; он ушёл ещё до того, как я проснулась. Не оставил записки, и я знаю — звонить не будет. Это, конечно, не должно удивлять: он никогда ни с кем не был серьёзен, всегда оставался художником-бродягой, любящим краску и холст больше, чем живых людей или тепло женщины. Что заставило меня думать, что я смогу его изменить?

Думаю о детективе Харрисе. Медленно ли он любит свою женщину в воскресные утра — или срывается ещё до рассвета, думая об убийцах, о том, как спасти город от разложения, порождаемого скрюченными, невыразимыми поступками? Способен ли он любить женщину сильнее, чем зов своей души? Ищет ли он тепло в телесном познании — или это просто способ снять стресс? Не должна о нём думать. Сначала нужно разобраться с Тони.

Тони. Прошлой ночью он был тёплым, почти нежным, — но, может, это был сон. Всё кажется нереальным — как будто время двигалось туда-сюда, перемешивая события и выбивая всё из равновесия. Может, найти другого врача, получить лекарство, которое прочищает голову. К последней я не вернусь. Не буду слушать, как она поносит мою мать. Мне нужен кто-то, кто поможет.

Кто-нибудь, пожалуйста, помогите мне.

Стою у окна, держу чашку с дымящимся кофе и смотрю во двор. Дети играют там — закутанные в тёплые пальто, перчатки и шапки. Изо рта у них струится холодный воздух, когда они смеются, — и это напоминает мне о том, как мы с Элли играли в снегу. Те зимы в Бостоне были лучшими в нашей жизни — такими невинными и счастливыми. Папа всегда следил, чтобы нам было тепло, и чтобы мы возвращались в дом до темноты, а мама просто наблюдала из своего окна — время от времени наклоняя голову набок, словно слышала чей-то голос. Я поднимала взгляд и видела её, смотревшую сверху со второго этажа. Лицо серьёзное, взгляд отсутствующий — она смотрела сквозь нас с Элли куда-то туда, куда другие не видели. Может, мой прежний врач был прав. Может, с мамой было что-то серьёзно не так, — но я не хочу помнить её так. Отказываюсь. Может, я слишком похожа на неё.