Головокрады - Василий Кораблев

— От судьбы не уйдёшь, — пробормотала старушка.

— Ой, кто бы говорил, — всплеснул руками очкарик. — Мне вообще всё это неинтересно. Вот если бы ты её сразу стёрла, то мы бы сейчас тут не сидели и не общались. А сейчас, извини. Вот тебе, бабушка, задание. Это моя компенсация от мистера детектива. Должен же я от вас всех свою пользу получить.

Он протянул ей папку.

Старушка наморщила лоб и, пошарив в корзинке, достала оттуда очки в металлической оправе.

— Дмитрий Потёмкин, личное дело, ага. Биография и список. А это чего, геморрой? — она вытащила из папки листочек и показала Четырёхглазому.

— Ага. Начнёшь с него, но чтобы во всю жопу! Потом защемление нерва в позвоночнике, потом камни в почках, потом совместишь с диареей, короче, там длинный список, я целый час составлял. Потом ещё надо, чтобы его гражданская жена бросила вместе с деньгами, а прокуратура и приставы наоборот возбудились на него со всей страстью, ну и налоговая, само собой, — мстительно сообщил тот.

— Ладно, но странно, конечно, — старушка закрыла папку и отложила в сторону. — Как-то для тебя это мелко. Обычно ты этим кидалам сразу кишки через пищевод...

— То было раньше. А сейчас я просто завхоз в детской клинике, — пробормотал очкарик.

— Серьёзно? — совершенно искренне изумилась старушка. — Рассказать кому, не поверят.

— Ну и пусть не верят. Я занимаюсь безнадёжными детишками. Мы ещё пока только строимся, но перспективы видятся замечательные. Государство думает, что мы частные, налоговая думает, что мы бюджетники, а мы работаем себе тихонечко и никому не мешаем. Ну, а что поделать, когда государство начинает собирать на лекарства смсками и недоплачивает врачам за их тяжкий труд, то волей-неволей должны появляться такие чудовища, как я, и решать чужие проблемы. Мне-то чего? Нет ещё в мире такого вора и казнокрада, которого бы я не смог ограбить. Так и живём.

— А как же мистер детектив?

Очкарик хмыкнул.

— Он своё получил. Видела бы ты свою рожу.

Старушка задумалась. Потом снова потянулась к корзинке и достала оттуда моток синей пряжи.

— Знаешь, не считай меня совсем уже тварью последней, — попросила она. — Лучше посмотри на это. Вглядись.

Очкарик покосился на пряжу.

— Чего глядеть?

— Буркалами своими гляди внимательно.

Тот присмотрелся и присвистнул.

— Да. Про них я как-то и не подумал. Только они не пойдут в клинику работать, с ихними людоедскими запросами.

— А это уже не твоя забота, — сварливым голосом ответила старушка. — Я сама всё сделаю. Рекрутирую в лучшем виде, не сомневайся, ну и прораба твоего согну в дугу, как ты и просил. Считай, это мой вклад в хорошее дело.

Потом они сидели молча и наблюдали, как молодая семья уходит от них в сторону выхода. Четырёхглазый как-то и сам не заметил, как в его руках появилась сигарета. Старушка увидела, как он хлопает себя по карманам, и тут же извлекла из корзины зажигалку.

— Боже мой, — зажав сигарету между указательным и средним пальцем, жаловался Четырёхглазый. — Как мы живём? Гробим одних людей, чтобы спасти других. В чём смысл вообще? Разве в этом смысл? Это всё неправильно. Мы должны спасать, учить, лечить, жить и радоваться, но почему-то, чтобы одни были счастливы — другие должны умереть.

— Ты всё усложняешь, — невозмутимо щёлкая спицами, отвечала старушка. — Это всё философия бытия. Надо просто жить. Жить и радоваться простым вещам. Вот когда ты в последний раз радовался?

— Когда пил, — припомнил Четырёхглазый. — Когда пил, я всегда радовался, но с тех пор, как я стал завхозом, я завязал. С тех пор ни грамма.

— И память твоя всё хуже и хуже, — улыбнулась старушка. — Вижу я, милок, твоя машина заблокировала другую, а вокруг твоей машины женщина молодая бегает, вся накрашенная, расфуфыренная, аж страсть. Вижу, злится она, скоро будет тебе по телефону звонить.

— А ну да. Это ко мне, — согласился очкарик. — Всего доброго.

— И тебе, милок. И тебе.

Хреновое воскресное утро

— Гаспар Петрович, извините за наглый звонок, у вас там в Польше, наверное, семь утра ещё, но дело, по которому я вам звоню, не требует отлагательств. Алло? Нет, не судебный пристав и не из опеки, давайте не будем играть в угадайку, и я вам сам изложу суть...

Светловолосый мужчина в старомодных очках остановился перед дверью, ведущей в кафе, и, подняв голову, прочитал вывеску.

— Венеция. Ага, то что нужно. Это же её каждую весну канашкой затапливает.

— Какая канашка? Я не понимаю... Говорите громче... — донеслось из телефона, который он только что убрал от своего уха.

— Да это я не вам, Гаспар Петрович, — вернулся к разговору мужчина. — Скажите честно, вам не надоело там, заграницей, клубнику жрать? А эта толстая хозяйка, которую вам приходится ублажать по субботам? Нет, я всё понимаю, может, у вас с ней любовь, чувства всякие, скидка за аренду комнаты, но ведь у вас золотые руки, а вы буквально занимаетесь ерундой. Короче: харэ сиськи заграничные мять, Гаспар Петрович, возвращайтесь на Родину!

Дверь кафе с грохотом распахнулась, и очкарик посторонился, пропуская взъерошенного мужчину в мятой лиловой рубашке и черных брюках, который, оказавшись на улице, повертелся на одном месте и, увидев урну, тут же с облегчением над нею склонился. Через мгновение мужчину стало тошнить. Очкарик с сочувствием посмотрел на страдальца и отвернулся, делая вид, что его это не касается. Тем более что у блюющего появилась группа поддержки из трёх веселых мужчин. Они встали поблизости и закурили, вслух сочувствуя заболевшему.

— Гаспар Петрович, я всё понимаю, вы завязали с прошлым, — продолжал говорить очкарик, стоя в сторонке. — Вас лишили лицензии, друзья и близкие отвернулись, а вы поехали собирать клубнику на Запад, всякое бывает, но вы только дослушайте, я вам всё организую... Алло? Детская клиника, должность заведующего в детской онкологии, я не шучу, а ваша лицензия практически у меня в руках. Я вам целый корпус отдам, зачем вам эта толстая румынка, гарем из молодых медсестёр хотите? По деньгам выхлоп будет в три раза больше, но это для начала. Вы про деньги не беспокойтесь... Гаспар Петрович, да не обманываю я вас... Квартира... Почему вы снова