Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

— Испугался, — ответил черт, не оборачиваясь.

Они шли к бане, Демьян впереди, раскидывая колдовством снег, чтобы тропку расчистить, а Кася — за ним. Бесполезную свечу она все еще держала в руке.

— Как — испугался? — не поняла Кася.

— А вот так, — ответил Демьян. — Влетел в незримую дверь и нос расшиб себе. Подумал, что еще ж не ночь, только начало темноты, рано колдунову запрету действовать. Ну и решил, что хозяйка меня наказывает и испугался, — он вздохнул. — А потом понял, что у вас там внутри беда приключилась, и пуще прежнего страшно стало. Почуял лихо, — он повернул к ней голову, посмотрел сверху вниз — глаза сияли огнем, блестели в темноте. — То, которое там было, где Богдан твой лежит.

— Не мой! — крикнула она, щурясь от холода и снежной пыли.

— Ха! — выдохнул черт и снова отвернулся. — Не твой — так что же за тобой таскается? Ладно, Кася. Расскажешь мне, что случилось?

— А ты разве не знаешь? — удивилась Кася.

— А с чего бы мне знать?

— Ну ты же черт!

— Черт-то черт, но не дух же всеведающий, над землей летающий? — басовито рассмеялся Демьян, расчищая крыльцо бани.

Он забрал у Каси свечу, провел пальцами по фитилю — и тот загорелся зеленоватым пламенем, таким ярким, что далеко светило.

— Ты ж не рассказала мне, о чем со Смертью договориться смогла.

— Так она запретила мне говорить, сам же видел!

Черт наклонил голову, замер с метлой в лапах.

— А ты сейчас попробуй, вдруг, поменялось что? Может, не мне она рассказывать запретила, а колдуну? Смешная ты, Кася, — он открыл дверь в баню, подпер поленцем. — Вроде ведьма, а всего боишься, как девица, которую мать перевоспитывала. Проверять запреты надо, лазейки искать… Эх, учить тебя еще и учить! — он махнул рукой и ушел в темную глубину бани.

* * *

Мстиша Волчок был хорош собой, ох, как хорош! Еще краше, чем Кася во сне своем видела. Такой молодец первым женихом считался бы, даже если бы князем не был: брови ровные, нос тонкий, лицо — ну ангел с иконки, строгий, но ласковый. И станом вроде строен, но не тонок, чувствуется в нем сила и ловкость.

Кася подняла свечу выше, разглядывая Мстишу, который лежал на лавке, прикрытый простыней и теплым одеялом. Молодой князь — князь же он все еще? — спал глубоким колдовским сном, в который погрузил его Тонда. Мягко поднималась и опускалась грудь, тонкие ноздри тревожно, как у пугливого коня, раздулись, когда Кася подошла ближе, будто почуял ее Мстиша даже сквозь сон.

Нож в руке налился тяжестью, нагрелся, скользким стал.

Ох, ну как же хорош князь! Против воли своей Кася почувствовала, как запылали щеки. Глупости это все, не о красе думать надо, а о том, где разрез вести.

И как его вести, как найти то, что держит вместе двоих — Волчка и Мстишу, Мстишу и Волчка. Вот вроде проступает сквозь марево перед глазами их связь — узлы и нити, сросшиеся суставы, швы, которые Тонда наложил. Проступает — и расплывается.

Кася замерла над Мстишей, пока думала, и восковая капля со свечи упала на щеку князю, как слезинка.

Мстиша дернулся и открыл глаза.

Они у него были светлые, чистые, как родник, как ледяные осколки. Или Касе показалось, или увидела она Мстишу иным, колдовским взором — много ли при свете лучин да свечки разглядишь?

Мстиша смотрел на нее, ресницы у него были длинные, трепетали. Губы в улыбке изогнулись.

— Ты кто? — прошептал он. — Красивая… Ты меня спасла?

И Кася вздрогнула, испугалась, опустила руку с ножом.

— Я еще посплю, — прошептал Мстиша, будто стыдился этого и просил прощения.

И посмотрел осмысленно, ласково, прежде, чем глаза закрыть.

— А ты подумай, — раздался в голове голос Демьяна, те слова, что он ей в бане сказал. — Вот он лежит перед тобой — оболочка, а ты знаешь, кто в ней сидит. Но еще видишь — человека. Живого человека. Из него надо будет вырезать то, что не человек. А вдруг умрет у тебя на руках? Тонда — и тот боялся, пока шкуру ему зашивал, а ты — всего Волчка из человека вырезать хочешь!

Кася тогда ответила, что сможет, а сейчас поняла поняла, что нет.

И не в ласковом взгляде было дело, не в красоте, не в лебединой шее и не в ресницах длинных, а в том, что Мстиша был живой. Не поломанно-больной, неправильный, как когда пришел. Не страшный, как во сне. Тянуло от него яростной, бурной жизнью, красивой, хотя и страшной, и Кася не могла помыслить о том, что возьмет — и оборвет ее, намеренно ли, случайно ли.

Прав был Демьян. Она все ему рассказала, смогла — ни разу горло не перехватило! Пока говорила, сама все вспомнила, подумала, поняла, что взяла на себя тяжелую ношу.

— Ну умрет — и умрет, — сказала Кася. — Все равно мир от него избавлю! Выполню договор!

Сказала — и сама себя испугалась. Вспомнила Ждану, испугалась еще больше. Как же легко она об убийстве подумала!

Демьян будто услышал ее мысли и вздохнул:

— Это рассуждать легко, а отнять жизнь — сложно, — сказал он. — Ты, Кася, хочешь мир спасти что ли? А о себе ты думала, когда соглашалась? Себя-то спасешь вместе с миром? Или погубишь?

— Это что же? — Кася нахмурилась. — Ты меня отговариваешь?

— Я тебя думать учу! — буркнул Демьян в ответ. — Чтоб потом больно не было, когда наворотишь дел! Ладно, пойду я, жарко уже.

Кася осталась одна.

Она смывала с себя следы колдовства и думала: разве Мстиша сам не отнимал чужие жизни — у Виты, у своего отца, у Богдана, у сотен других, тех, кто в землях его сгинул? Разве не грабил он, разве не по его указу другие убивали? Выходило, что это не Волчок зло, а оба они друг друга стоят. И если Кася убьет Волчка, а вместе с ним — Мстишу, большого зла она не сделает, наоборот — уменьшит зло на одного целого разбойника и кровопийцу! Не человек он уже, нет в нем ничего человеческого!

Только в темной бане, пусть и дрожали у нее руки и колени, Касе казалось, что это легко. Она же видела зверя, пока Тонда ему шкуру зашивал: и клыки разглядела, и лапы, и ярость его почувствовала, и злобу. Ох, как страшен он был! Но снова увидеть Волчка в спящем князе у Каси не получалось. Вместо этого видела она человека — и не могла