Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

дым она видела на лавке искалеченного, изломанного человека, стройного, нагого, молодого еще. Он был бледен и светловолос, с кровоподтеками по всему телу, с запавшими щеками и чернотой под глазами, что появляется от усталости или тяжелой, изматывающей болезни.

— Будешь держать мне свет, — велел Тонда, протягивая ей крученую свечу из темного, почти черного воска. — Зажги от печного огня и встань слева от меня.

— А что ты делать станешь? Ты знаешь, кто это? — спросила Кася.

— Это? — Тонда усмехнулся. — Это, Катаржина, князь Мстиша, который Волчок. И будь моя воля — я бы ни за что на свете, ни за золото, ни за землю, ни за любое свое желание не стал бы ему помогать.

— Так что же помогаешь? — Кася свела брови, думая про себя: может, если Тонда помогать не станет — умрет Мстиша, и сбудется тогда то, о чем ее Смерть просила?

Не так, как Кася хотела, чтобы сбылось, но сбудется само собой.

— Он пришел и попросил, — ответил колдун строго. — А я, Катаржина, должен всякому, кто меня о помощи попросит, помогать.

— А если тебя о плохом попросить? — выпалила Кася.

— Кася! — взмолился он. — Делай, о чем прошу, и не задавай вопросов!

Было в его голосе что-то такое отчаянное, что нельзя было заупрямиться и не послушаться нарочно.

Кася подумала, что сейчас под руку Тонде лезть — только вредить, и сосредоточилась на деле.

Темная свеча горела ровно, как ее ни верти, как ни поднимай над головой. Язычок пламени, похожий на широкий рыжий лепесток, держался, как приклеенный, и не чадил даже. Кася стояла слева от Тонды, светила ему — а колдун серебряной иглой зашивал на Мстише Волчке его шкуру.

Так он ей и сказал: потрепали Волчку его волчью шубку, надо подлатать, соединить лоскуты, чтобы было лучше прежнего. А то тяжело в подранной шкуре ходить и человеку, и Волчку, маяться будет, а от маеты этой — голодать. А от голода… Ну, сама поняла. Злым будет и бед натворит еще больше. Их же первыми и сожрет, как отоспится.

Кася смотрела — и видела все: и нити, и шкуру, и человека. Было это почти так же, как на ткань у Смерти в гостях смотреть ее, Смерти, глазами. Теми, которые больше человеческих видят. Не это ли тот дар, который Смерть колдуну дала в обмен на его службу?

Это что же, спросила Кася, делая вид, что ничего не знает, как же это его так? Кто? Как это вообще может быть, чтобы в одном теле — и человек, и волк?

— Не волк, — поправил Тонда. — Волчок. А задели его черным колдовством — одолеть не одолели, только ранили. Знал же, сучий сын, к кому идти за помощью… — пробормотал он зло — и затянул нить потуже. — Знал, что я отказать не смогу!

Игла с шелковой нитью шила не лоскуты волчьей шкуры, она что-то другое сшивала. Кася смотрела и видела, как выправляются кости, как страшная пасть становится человеческим ртом, как хребет колючий, изогнутый ложится ровными позвонками. Страшно это было, тошно почти, противно даже, но и красиво — тоже. Будто неправильное становилось правильным, будто исчезала злая прореха, из которой лилась в этот мир тяжелая, густая боль, пахнущая кровью.

Кася отчего-то знала, что сунься она сейчас с ножом — только хуже стало бы. Да и не до того было: Тонда велел помогать — и Кася помогала, пусть и желала очень, чтобы не стало Волчка.

Темная свеча горела, не оплывая, и только так Кася поняла, что она не из воска — но не стала спрашивать, из чего. Огонь сам погас, когда Тонда сделал последний стежок, перерезал нить ножничками из ларчика и с тяжелым вздохом вытер лоб рукавом. Он дрожал, кожа покрылась холодной испариной, глаза потускнели.

— Кася, — сказал он тусклым голосом. — Сходи на крыльцо. Вели Демьяну баню затопить.

Кася кивнула и бросилась было исполнять, но колдун добавил:

— Ты первая пойдешь, я потом. Ничего, что вчера мылась, ты знаешь, надо с себя след колдовства смыть… А потом — он, — он кивнул на Мстишу, лежащего на лавке — почти мертвец, если не знать, что дышит, Тонда зеркальцем медным проверил. — Отнесем нашего гостя в баню. Не хочу его в доме на ночь оставлять. Лучше уж с чертом под одной крышей ночевать, чем…

Он не договорил, а Кася уже выскочила наружу, захватив одну из свечей, обычных, не колдовских. Слабый огонек затрепетал от движения.

Пурга улеглась, стихла, но в мире все равно царила непроглядная беззвездная чернота. Демьян грустно сидел в сугробе у самого крыльца, не мальчишка — возница их, высокий и широкоплечий.

— Чертушко… — выдохнула Кася.

— Не пускает, — пожаловался Демьян и, запрокинув голову, захныкал, завыл, как зверь.

Тут же налетел снежный вихрь, загасил Касину свечу, ударил ледяной крупой по лицу наотмашь.

— Это не я! — воскликнула Кася.

Темнота навалилась на нее, сжала в своих объятиях. Страшно стало — но ненадолго. Даже эта густая, беззвездная, безлунная тьма не была непроглядной, и Кася привыкла к ней, смогла разглядеть и свою руку, и сугроб, и Демьяна.

— Это не я! — сказала она тверже.

— А вдруг бы с тобой что случилось, хозяюшка? — вскинулся Демьян.

Темные глаза углями в темноте сверкнули.

— Тебя бы убили, а я тут сидел бы, как дурак… И не помог бы ничем!

Касю трясло от пережитого, но она взяла себя в руки:

— Демьян… — сказала она. — Тонда велел баню затопить, пойдем. Пойдем, Демьян, давай, вставай, — она дернула его за рукав, потянула, как большого, грустного ребенка. — Ты чего?

Черт снова завыл — и так было от этого воя тоскливо, таким он был безутешным, что Касе тоже захотелось завыть. Упасть в сугроб — и плакать от безысходности, от темноты, от неприкаянности собственной. От того, что осталась она одна на свете, о жизни своей прежней, теплой, сытой, в любви и радости, в отчем доме. О Маржанке плакать, о Миле, о матушке с батюшкой, о бабушке, да и о Богдане тоже.

Не было оно таким острым, как когда черт ее душу жрал по кусочку, другим было. Неизбывным таким, непреложным, неизбежным, как смерть. Невыносимым, как жизнь. Горьким, как горе.

— Пойдем, Демьян, — говорила Кася и тянула черта за рукав.

А Демьян выл, выл, и ветер выл, поднимал с земли снежные вихри, кусался ледяными клыками, царапался вьюжным крошевом.

Потом все стихло.

Демьян вылез из сугроба, по-собачьи отряхнулся.

— Ну, пойдем, Катаржина, — сказал он. — Натопим баньку.

— Ты чего плакал-то? — спросила Кася, изумленная