Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

Тонда замолчал, посмотрел куда-то в сторону, хотя казалось — в себя самого смотрит, в прошлое свое.

— А что же, — спросила Кася. — Так легко тебя отец в учение отдал? Неужели работник не нужен был?

Тонда снова рассмеялся, но теперь — как-то грустно.

— Седьмому сыну крохи отцовского наследства достаются, Катаржина. Если достаются вообще. Отец мой знатного рода, но на хлеб себе сам зарабатывал, для того выучился и в лекари пошел. Он только рад был, что меня пан Иаков забрал, лишний рот, считай, пристроил. Я его не виню…

— А что? — спросила Кася. — Было за что винить?

Тонда не ответил, помолчал, отвел взгляд, будто приметил что-то, что мешало, царапало. Вздохнул:

— А у вас как ведьм учат, а, Катаржина?

Кася поняла, что спросила лишнее, и покраснела.

— Не знаю, — честно сказала она. — Меня Ждана звала в ученицы, но господин Казимир сказал, что она мою душу чертям скормить хочет…

— Потому ты сама свою душу черту скармливаешь? — спросил Тонда и сощурился. — Без ее посредничества?

Кася покраснела еще больше, грохнула ложкой об стол и обиженно вышла из-за стола.

— Кася! — донеслось ей вслед. — Ну, прости, сказал, не подумав!

Дверь скрипнула. Кася выскочила в холодные, пахнущие пылью, травами и улицей темные сени, и там расплакалась от обиды. Тонда за ней не пошел — и хорошо, а то она бы еще чего наговорила поверх того, что он сказал, и тогда все, поссорились бы вдрызг.

Упреки Тонды злили, но сердце не так кололи, как то, что Касе наговорил Сенечка. Может, потому, что прав был колдун: Кася сама черту душу скармливает по кусочку, нельзя так делать, плохо это, опасно.

Только у Каси выбора не было, у кого помощи просить и чью помощь — принять. Не будь черта, где бы она была? Жива бы она была вообще — или погибла бы в сорочьих когтях или в объятиях мертвеца?

Кася вышла на улицу, подышала воздухом, успокоилась. Обтерла заплаканное лицо горстью снега. Ясный погожий денек наливался солнцем, с крыши не капало, но и мороз не кусался. В ясном небе плыли редкие облачка.

— Демьян! — позвала она. — Пойдем кашу есть!

Черный кудлатый пес поднял одно ухо и сделал вид, что спит. Кася вздохнула и вернулась в дом.

— В баню хочу вечером, — сказала она Тонде. — Можно?

Он посмотрел на нее обеспокоенно, понял, что Кася не злится, и выдохнул.

— Конечно, Катаржина, — сказал он. — Конечно, можно. Помочь надо будет или сама справишься?

— Справлюсь, — сказала она. — Спасибо.

* * *

Весь день прошел в тихой домашней суете. Кася думала замесить ленивое тесто, но забегалась и стала. Пироги — это ж целое дело! А еды в доме и так достаточно, Тонда кашеварил, пока Кася спала, и из деревни принес разное.

Кася стащила с полатей свою постель, разложила на снегу — освежить, дух болезни выгнать.

Демьян все же оттаял, зашел в избу поесть, но сидел за столом молча, хмурился, глазами темными зыркал из-под низко надвинутой шапки.

Тонда опять зверюшек из дерева вырезал. Пахло стружкой и можжевеловым маслом, которое он достал из сундучка с лекарскими склянками и зачем-то поставил рядом.

— Так что госпожа сказала-то? — спросил вдруг Демьян. — Поможет Богдана упокоить?

Кася чуть горшочек с маслом из рук не уронила. Вздрогнула.

— Д-да, — ответила она запинаясь. — П-поможет.

Тонда хмыкнул.

Кася посмотрела на черта — а тот смотрел на нее, одну бровь заламывал, глаза хитрющие. Он-то знает, что она к воде ходила с русалкой договариваться, слышал, что она просила. О чем-то, наверное, догадывался.

Смерть сказала: третьего дня Волчка приведет. С какого считать? Второй день сегодня — или все же первый?

Кася подошла к столу, поставила на него горшочек, неловко помялась с ноги на ногу.

— Тонда, — позвала она.

Колдун, который вырезал перья на птичьих крыльях, поднял голову.

— Тонда, мне Смерть сказала…

— Что сказала — то твое, — пожал плечами колдун. — Мне о том знать, может, и не следует, так что молчи. Между вами это было.

— Нет, — твердо сказала Кася и вперед подалась. — Нет, ты послушай! Она…

И поняла, что ничего сказать не может. Вроде и пытается губами шевелить, а язык еле ворочается, и ни звука изо рта не вылетает.

Кася схватилась рукой за горло, выдохнула, как если бы поперхнулась чем, закашлялась. Тонда смотрел на нее сочувственно и насмешливо, мол, ну я же говорил, что молчать о таком надо.

— Держи, Касенька, — Демьян протянул ей черпак с водой. — Водички попей. И делами займись.

— Что это было? — спросила Кася.

— Это договор ваш действует, — отозвался Тонда.

Он на них не смотрел, все птичке перья вырезал и клюв.

Кася вспомнила, что слышала на границе между сном и явью. То есть, про ножик рассказать она может, а про то, зачем он, про Волчка, с которым встретятся скора, о том — уже нет. Слова заперты у Каси во рту, и воля, что заперла их, сильнее человеческой.

— Пойду баню топить, — пробормотала Кася смущенно и выскочила за дверь.

Мысли разбегались во все стороны, одна другую за хвост тянула. До заката времени было еще много, Кася заполняла его, как могла. Вот перестелила свою постель — и солнце начало вбок клониться. Вот нашла зеркальце, собрала узелок — для бани — зеркало в него спрятала, пока возилась — и солнце еще ближе к лесу. Пока мыла посуду, пока мела, чистила углы, пока пила чай, отдыхая от суеты, пока проверяла баню — время шло, тянулось медленно, но сумерки все же сгустились и солнце коснулось земли.

Тонда, который давно закончил с деревянными зверушками и птичками, успел куда-то сходить и вернуться. Ходил недалеко, мешок свой и шкуры оставил, вернулся веселее, чем был, уже почти в темноте. Перехватил Касю, которая шла с ведром в руке и с зеркалом за пазухой:

— Пойдем, — сказал. — Вместе.

И они пошли вместе. Кася удивилась, испугалась, но виду не подала.

Демьян остался баню сторожить, чтобы не сгорела и не вымерзла.

Тонда забрал у Каси ведро, хмыкнул. Спросил:

— Ты как с Осокой нашлась?

— Я гребень выбросила, — не стала юлить Кася. — А она его забрала. Вот, теперь зеркало несу в подарок.

— В подарок? — переспросил колдун, будто бы знал, а не догадывался, о Касином с русалкой договоре.

— В обмен, — призналась Кася. — Я у нее кое-что попросила.

Тонда покачал головой, цокнул языком. В сумерках белел его воротник и серебрились волосы.

— Отчаянная ты девка, Катаржина, — сказал он. — Но