Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

— В свою работу смотри! — сказала Смерть сердито.

Веретено вращалось, нитка вилась, Кася смотрела на свои пальцы, смотрела, а потом проснулась в избе колдуна.

Весь день она так и пролежала на полатях, мучаясь от ломоты и жара. То проваливалась в дрему без снов, то снова просыпалась. Спустилась под вечер поесть и добрести до нужника, а потом снова спать легла. Тонда не сказал ничего, только травы заварил какие-то, от которых ломать меньше стало, а засыпалось — легче.

Заснула Кася — и снова у Смерти оказалась. Прялка ждала ее, но теперь рядом со скамьей стоял светец и горели ярко лучины.

— Ты хорошо поработала, — сказала Смерть.

Она сидела за столом и перебирала что-то в глубокой глиняной миске. Что-то маленькое, блестящее, на жемчуг похожее. Не зубы ли чьи?

Не всматривайся, Кася! Не смотри на то, что глазам твоим не предназначено!

Кася отвернулась, села за прялку, убрала за уши волосы — она еще не привыкла вот такой, стриженой ходить.

— За то, что поработала хорошо, — сказала Смерть. — Разрешу тебе задать один вопрос. Я на него отвечу. Только ты хорошо подумай, — смерть улыбнулась, посмотрела в сторону Каси, поводила носом, будто принюхивалась. — Не потрать на суетное, на глупости.

Она перевернула миску на сито, которое рядом стояло, и просеяла то, что в нем было, прямо на стол. Засеребрилась горка муки, Смерть смела ее в мешок и вышла.

Кася осталась одна со своей работой.

И снова стоило ей начать, как нитка порезала палец. Кася даже не дернулась: ну, саднило немного, что, плакать теперь что ли? Она сосредоточилась на работе: на нити из волос, на том, как пахла смолой и елью прялка, на вращении веретена. Чтобы не скучать, не бояться ничего в чужом темном доме, Кася запела, сначала неуверенно, робко, срываясь на шепот, потом — осмелела, затянула любимые песни, совсем не те, которым здесь, в этом месте стоило бы звучать.

Касе сначала весело стало, потом — тоскливо. Вот поет она о том, как влюбилась девушка, а сама думает: мне-то любовь ничего доброго не принесла, полюбила я — и где оказалась? Поет о доме, а саму тоска изнутри грызет, Кася думает: увижу ли снова дом, родителей, сестер? Поет о заре летней и думает: доживу ли я до лета, не сгину ли в чужой земле?

Когда тоска совсем заела, Кася замолчала.

Рядом раздался печальный вздох, будто бы кто-то слушал ее и загрустил, когда Кася петь перестала.

Кася вздрогнула, уронила веретено, обернулась, осмотрелась — никого не было, ни хозяйки, ни теней. Пришлось под лавку за веретеном лезть, заново работу переделывать — нитка-то порвалась. Пока под лавку лазила, все казалось, что смотрит кто-то из самых темных углов, ждет чего-то.

Стоило снова сесть за прялку, починить разорванную нитку, как скрипнула дверь и вернулась Смерть.

Запахло воском, ладаном и жженой землей. Смерть прошла мимо, шурша одеждой. Под ее ногами тяжело скрипели доски. Вот села она за стол, стукнула клюкой о деревянный пол — и появились тени, поставили на стол блюда, запахло кровью.

Кася не смотрела туда.

Она молчала и думала, о чем же ей спросить? О том, как Смерть выглядит для Тонды? А ее ли это дело, как колдун свою госпожу видит? О том, есть ли среди теней Касина бабушка и можно ли дать ей свободу? Про Маржану спросить, как она там? Про ведьмовскую учебу? Про ее, Каси, душу, поеденную чертом — много ли осталось?

Нет, все было не то. Это все любопытство праздное, не за тем Кася здесь!

Смерть закончила есть, вытерла тряпицей кровавые пальцы. На серебряном блюде только чья-то кость осталась.

— Что, Кася, надумала? — спросила Смерть.

Кася накрутила готовую нить на веретено, положила его на колено, подняла взгляд.

— Надумала, — сказала она.

— Так спрашивай, — велела Смерть.

— Как Богданову душу до срока освободить? — спросила Кася.

— Легко, — ответила Смерть. — Похоронишь его, как следует, снимешь проклятие, и душа птицей обернется.

— А как следует — это как? — спросила Кася.

Смерть, которая хотела еще что-то сказать, осеклась.

— А это, Кася, уже другой вопрос, — сказала она хрипло. — Поработаешь хорошо сегодня — и на него отвечу. Или на другой, вдруг, важнее покажется.

Кася вспыхнула, в горле пересохло. Нитка снова порвалась, пришлось переделывать.

Очнулась Кася у себя на полатях и снова ей было тяжко, ломотно. Сухое горло саднило, тело казалось тяжелым, чужим. А на пальцах, там, где касались они веретена и нитей, появились мозоли.

* * *

— Вставай уже, Катаржина, за полдень перевалило, — сказал домовой. — Хватит валяться, бока болеть будут!

Кася вскрикнула, подскочила, чуть головой о потолок не ударилась.

В избе было тихо и тепло. Сквозь щели запертых ставен едва-едва проникал дневной свет.

Кася спустилась вниз, проверила печь — нашла горшок с кашей. Дрова давно прогорели, печь медленно остывала. Значит, Тонда где-то ходит. А Демьян?

— Снаружи твой помощничек, снаружи, — промурлыкал белый кот и зевнул, клацнул зубами. — Двор сторожи-и-ит.

Он свернулся на лавке и сделал вид, что спит.

Кася поела. Голова у нее кружилась, тело все было — как не ее, непослушное, медленное, горячее. То ли купание в ледяной воде все еще аукалось, то ли и правда ночная работа за прялкой, пусть и казалась сном, но тянула силу из Каси.

После еды потянуло в сон. Кася вернулась наверх, сказала домовому:

— Разбуди до заката! — и заснула, задремала, неглубоко и без снов.

Мыслей никаких не было, чувств тоже, будто бы и на них сил не хватало. Только темнота во снах была, мягкая, как перина.

Домовой разбудил Касю, сев ей на грудь. Пощекотал лицо усами, выпустил когти:

— Просыпайся, Катаржина.

Кася открыла глаза.

Ей было лучше, но все равно шатало из стороны в сторону, приходилось у стенки стоять то и дело. Кася вымела сор, собрала половики и вышла прочь, в ясный, солнечный, золотой весь день. Аж глаза резало от того, какой он был светлый!

И теплый — аж с крыши закапало.

— О, Кася, — сказал Демьян.

Он на крыльце сидел, семечки лузгал: две сам в рот — три на снег. Стайка птиц — синицы, воробьи, зяблики, даже парочка красногрудых снегирей — упорхнула, стоило Касе шагнуть чуть ближе.

— Птичек мне распугала, злая девка, — покачал головой Демьян.

Глаза его при этом были встревоженные такие.

— Прости, — сказала Кася и поправила свернутые половички, которые держала под мышкой. — За