Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

Кася посмотрела на узор и снова увидела она мир как с высоты полета птицы: поля его, снегом укрытые, леса темные, реки спящие, полынью у мельницы Тонды, деревни жилые и брошенные, города и башню посреди леса, разрушенную до самого основания.

И земли Мстиши увидела — стылую страшную пустошь, развалины богатой усадьбы, на воротах которой висел мертвец, а рядом — еще один, повесили их, как украшение на праздник. И упырей вроде Богдана, по ночам в избы стучащих. И Касимиру увидела, которая металась на лавке, пока ее ела изнутри черная, злая сила: сколько там, в княжестве Мстиши, таких девушек, подумала Кася, сколько их? И снова — пустые избы, сожженные поля, коровьи остовы, мертвых собак…

— Проснулась, Кася? — спросила Смерть.

Голос уже не хрипел, ни скрипел, обычный голос, усталый только.

— Проснулась, — ответила Кася.

— Рано, — сказала Смерть.

Она сдвинула бёдро, прижимая новый ряд, и снова стала ниточки узора перебирать, выкладывать меж нитей основы.

— Еще поспи. Колыбельную тебе петь не буду, уж прости, моих песен смертным до поры лучше не слушать.

— Я с-с-спою, — раздался шепот рядом. — Позволь, госпожа моя!

— Бабушка? — хотела закричать Кася, но не смогла — горло сжалось.

— Пой, раз хочешь, — сказала Смерть. — А ты, Кася, не смотри на нее. Не надо. Не рань свою душу.

* * *

Снилось Касе, что она в подполе сидит, а над головой у нее люди ходят, кричат страшно. Вокруг кадки стоят, пахнет капустой и плесенью, дымом тянет сверху. Темно вокруг, хоть глаз выколи, и холодно.

Кася к лесенке жмется, слушает, как там, наверху, ходят. Потом думает — Кася ли думает? — нет, надо в угол забиться, тише мыши сидеть, авось не найдут. Она отползает в темноту, трогает рукой липкое от сырости дерево, из которого кадки и бочки сделаны. Здесь тесно и пахнет гаже, скисло что-то, попортилось. Надо бы мамке сказать…

— Мама, — шепчет Кася и понимает, что не она это.

Другая девушка, нет, девчонка, отроковица-нескладеныш. Кася чувствует на себе это тело, неуклюжее, длинноногое, тонкое еще — локти, колени, ключицы, мослы одни торчат. И косы по плечам елозят, тонкие, что мышиные хвосты.

— Мама, — повторяет не Кася и хныкать начинает, чувствует, как слезы по щекам текут.

“Уймись! — думает Кася, уже Кася, не девочка. — Там, наверху, кто-то злой ходит. Не реветь надо, а прятаться подальше!”

Ее ли мысли передались ребенку, сама ли девочка поняла, но реветь прекратила, обтерлась рукавом, еще дальше во тьму забилась. Села на холодный земляной пол, спиной к бочке большой прижалась, руками колени обняла. А потом сунула руку за пазуху и вытащила что-то маленькое, моток тряпиц и нитей.

Куколку, поняла Кася. Обережную. У Каси похожая была, у каждой девочки, которую она знала. Кто под подушку клал, чтобы снов дурных не видеть, кто просто нянчил, кто ягодами кормил и просил, чтобы сбылось что-то заветное.

— Отведи злые глаза, — сказала девочка и поцеловала куколку в голову, то ли в темечко, то ли в лоб.

Кася почувствовала чужую волю, холодную, не по-детски злую, ведьминскую волю. Почувствовала: хочет девочка еще что-то сказать, попросить куколку о плохом, о недобрых вещах, но вздохнула и не стала. Они затаились в темноте.

Вскоре скрипнули петли, открылся лаз в подпол. Сунул кто-то в него горящий факел. Крикнул:

— Пусто тут! Капустой только несет!

Потянуло дымом сильнее, раздались голоса, смех. Наверху что-то таскали, передвигали с места на место.

— Что? Да неохота мне лезть, сам лезь, если надо!

Факел исчез, но почти сразу хрустнуло дерево и что-то тяжелое ухнуло вниз. Раздалась ругань.

— Вот ты раздобрел Яцек на Мстишиной службе, даже лестница под тобой сломалась! — рассмеялся первый голос.

Яцек только пробурчал что-то себе под нос. Он отряхнулся, как большая собака. Кася видела, как по стенам подпола тени играют — это Яцек факелом себе светил.

— Не спали подвал! — крикнули ему. — Дом сохранить велено!

От Яцека пахло брагой, потом и лошадью. Кася — и девочка — затаились в темноте. Кася чувствовала не свой страх, но больше него — не свою злость, ярость лютую, ненависть, от которой в горле начинало клокотать и кулаки сами сжимались.

Факел прошелся совсем рядом — аж щеки жаром обдало — но то ли Яцек был пьян, то ли куколка правда отвела злой взгляд: они никого не увидел. Крикнул своим, чтоб веревку спустили, попыхтел на смех, мол, под тобой и веревка оборвется, и ушел, захлопнув лаз в подпол.

Стало тише и холоднее.

Так сидели они втроем: девочка с куколкой, а с ними Кася. Глаза к темноте привыкли, да и кислый запах то ли поутих, то ли перебил его запах дыма. Жгли что-то наверху, и все сильнее горелым пахнет.

Девочка спит и Кася спит и снится ей, что она — сорока-птица, сидит на старой яблоне, смотрит как дом горит — понимает, это тот, где девочка в подполе прячется. А потом просыпается Кася и над ней — темнота, Демьянова мать родная, смотрит глазами холодными, тысячами глаз, а Касе почему-то не страшно совсем.

* * *

— Что, Кася? — спросила Смерть. — Понравилось у меня спать?

Она сидела за столом, чай пила из хрупкой белой чашечки, пирог ела. Полуседая коса до пола свисала, растрепалась вся, того и гляди — рассыпется, на голове убора нет, платье все перекошено. Губы от жира блестят, щеки свисают, из-под низких бровей глаза слепые белеют. Неприятно было на нее смотреть и Кася подумала: так почему же Тонда сказал, что краше никого на свете нет?

Другой она ему являлась?

Кася сидела и моргала. Была на ней все та же рыбацкая сеть, только колкое ожерелье делось куда-то и волосы ей заплели, алыми лентами перевили две косы. Про Витушку это напомнило.

— Нет, моя госпожа, не понравилось, — ответила Кася. — Страшные сны у тебя сняться.

Смерть низко рассмеялась.

— Это не сны тебе снятся, Кася. Это ты моим глазом подглядела, что в мире творилось и что к чему привело. Если хочешь мертвецу своему покой подарить, Кася, с Волчком встретишься. Не боишься?

— Боюсь, — ответила Кася.

— И правильно, — снова сказала Смерть. — Правильно боишься. Тонда тоже его боится, боится, но ищет, как бы избавить мир от этой напасти. Давно говорит, что сделать с ним что-то надо, чтобы не пакостил, — Смерть обнажила в усмешке ровные белые зубы. — Только не убьешь его никак. Волчок Мстишу держит, а Мстиша держится за Волчка. Вместе они срослись.

Кася вспомнила, что видела: изломанное тело княжича,