Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

и тонок. Кафтан бархатный на плечах сидит, как влитой, шапка с пером на голове лихо заломлена, сапоги блестят новизной. На пальцах перстни золотые, тяжелые. И улыбка злая лицо красивое перечеркнула, исказила — ничего хорошего не жди, девица!

Кася становится Ольгой Заступницей на иконке, печальными глазами святой смотрит на то, как тащат Виту из запечного угла, как смеются над ней, как задирают юбку, как делают с ней злое, плохое, страшное.

И никто не приходит — потому что, и Кася видит это глазами соседской кошки, некому прийти, во дворе все свои лежат, а чужие — по домам сидят, носа не высунут. Княжича боятся.

Кася знала, что в мире есть зло, но то ли святые ее берегли, то ли батюшка — зла она того почти и не видела. А тут — увидела, и тошно стало даже не от самого зла, а от своего бессилия. Сон же это — не вмешаешься.

Или не сон?

Касе снится: горит она вместе с избой, вместе с Витой, с Витушкиными родными, мертвыми — рука княжича пощады не знала. И вместе с Витой Кася шепчет уже не молитву — проклятие.

— Был ты человек, — произносит Вита разбитыми губами. — А поступки — звериные. Так стань ты хуже зверя, потому что зверю добро ведомо, а твое сердце — оно черное, холодное, злое. Не нужно тебе сердце — съест его Волчок, съест — и ты им станешь.

— Был ты человек, — говорит Вита, глядя мертвыми глазами в потолок, занимающийся пламенем. — А станешь не человеком и не зверем. Голодом будешь маяться ненасытным, холодом будешь окружен лютым, никто тебя не полюбит, раз сам любить не сумел. Не давал ты воли другим, так пусть волчок тебя заневолит, станешь его рабом, от тоски завоешь. Кости сломает тебе, жилы вытянет, кровь твою прольет волчок и в темный лес утащит.

— Был ты человек, — говорит Кася вместе с Витой. — А станешь Волчком. Язык мой — ключ, запру слова, боль моя — залогом станет, смерть — печатью, — выдыхает Вита — и Кася с ней.

И умирает.

* * *

Кася открыла глаза, не поняла, где находится, чуть не подскочила, но мягкие руки — не мамины ли?! — ее удержали.

— Т-с-с-с! — шепнул тихий голос. — Поспи еще, Кася, не время пока.

Под щекой была мягкая подушка. По волосам гребень скользил легко, спутанные в реке пряди ложились после него, как шелковые. Будто и не было в них водорослей и веточек. Будто не тащила Касю неведомая сила под водой. Будто не у Смерти в гостях Кася была, а у бабушки… или у матушки в горнице заснула, маленькая совсем, крошечная Касенька.

— Спи, Кася, — сказала Смерть, заплетая ей косы. Была она сейчас не старухой страшной, а кем-то другим, добрым, ласковым.

— Еще не вся сказка рассказана, еще не весь сон приснился. Смотри, что дальше было.

Пальцы ее, обычные, человеческие, не костлявые, взяли алую ленту — и пропустили между Касиных прядей. И Кася снова глаза закрыла — и увидела сон.

* * *

Кася спит и кажется ей, что она — парсунка, намалевана на деревяшке и смотрит на княжича со стены.

А того ломает, выворачивает всего в широкой постели. Выгибается позвоночник под немыслимым углом, встает княжич на четвереньки — и тошнит его кровью. Растут руки-ноги, серой шерстью покрываются. Ломаются и срастаются кости. Человеческое лицо становится звериной мордой, скалится клыками, стекает слюна пополам с кровью.

И вот уже не человек на постели лежит, а нечто среднее между волком и человеком. Страшное оно, неправильное, поломанное.

Ставни открыты, заглядывает в окно тоненький месяц, осторожно, будто тоже боится того, во что княжич обратился. Звезды дрожат, ветер притих, всему вокруг страшно. А княжич лежит на простынях кровавых, дышит едва-едва, привыкает к Волчку, который пришел — и себе его забрал, как Вита сказала.

Кася спит — и кажется ей, что она паук, что сидит в углу и смотрит, как читает княжич страшные книги. В книгах тех — не божье слово, а другое, темное, страшное. Ищет князь способ Волчка прогнать, но не находит. А потом другое ищет: как с ним сладить, как воле своей подчинить, как стать с ним целым, единым, сильнее и злее стать. И это уже — находит.

Кася спит — кажется ей, что она мышь, что она птица, что она — паук, что она вдруг — старый князь Велемир, которого сынок задрал во дворе поместья в час, когда ночь в рассветные сумерки переходит. Касе не больно, только страшно видеть кровь на снегу, распоротый живот, то, как тепло жизни на морозе превращается в пар.

А волчку хорошо, а князю молодому — и то лучше. Бегает он по снегу, играет, как щенок, растаскивает отцовские кишки по двору, весело ему, привольно. А Касе страшно и холодно, Касе горько и тошно, Кася кричит, глотает слезы соленые, сжимает крепко кулаки, так, что ногти в ладони вонзаются, и просыпается, наконец, в рыданиях.

* * *

Кася лежала, слушала, как сердце в груди колотится. Пока лежала, смотрела в потолок. Он у Смерти бревенчатый был, с перекладинами, обычный потолок вроде, а кажется, будто бы из щелей, из углов смотрит на Касю что-то другое. Большое такое, страшное, как Демьян, когда человеческий облик сбрасывает. Темнота это, поняла Кася, та, которая Демьяну — мать родная.

И вокруг, по горнице, будто бы тени ходят.

Закрыла Кася правый глаз, тот, который ее был, посмотрела чужим — и тут же зажмурилась, потому что страшно было смотреть. Глубокая была темнота над ней, бесконечная, а тени те были — бледные девушки, женщины, девочки. Кто подметал, кто стол протирал, одна из углов паутину метлой выматывала. И вроде смотришь на них — обычные такие, а страшно становится. Неправильное что-то было в них.

Кася оба глаза ладонями прикрыла, вытянулась на лавке, не зная, что делать и куда себя деть.

Стукнули друг о друга дощечки, зашелестело что-то. Кася повернула голову на звук. Смерть сидела за станком, работала, и Кася приподнялась на локте.

Смерть уже не была старухой, была она взрослой женщиной в черном платье, в черном уборе, под который волосы прятала, и казалось Касе, что не две у нее руки — а шесть. Одна пара станок двигает, остальные — нити выкладывают, как надо, а на концах у тех нитей — деревянные зверики-игрушки, как те, которые Тонда дома ножом вырезал.

Может, они и были? Может, это