Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

— Так что вот тебе моя плата, — сказала Смерть, и Кася еле расслышала. — Избавь мир от Мстиши Волчка.

— Я? — удивилась Кася.

— Ты, ты, — кивнула Смерть и вонзила зубы в пирог.

Потекла начинка, красная, как кровь. Запахло забродившей брусникой.

— Так как же… — залепетала Кася. — Я же… Что же…

Смерть засмеялась, закинув голову. Брусничный сок стекал у нее по щекам и подбородку.

— Ты, Кася, ведьма. С чертом в услужении.

— Так я ж не умею ничего толком! — воскликнула Кася.

— Научишься, — сказала Смерть и вдруг стала строгой, как Софья.

И коса уже не лежала растрепанной, и спина стала прямой, и красные пятна куда-то делись. Была перед Касей другая Смерть — красивая, но все равно жуткая.

Невидимые руки убирали со стола, переплетали седые волосы, укладывали их под повойник, а Смерть смотрела прямо на Касю и глаза ее были все еще белыми и слепыми.

— Или хочешь как Ждана быть? — спросила Смерть. — Маленьких жрать, слабых, от больших — прятаться. Душу свою чертям скармливать по кусочку. Этого хочешь?

Кася этого не хотела. Она сжала губы, подумала. Спросила:

— Раз Тонда считает, что Волчка убрать надо, что же ты его не попросила?

Невидимые руки надели на голову Смерти расшитый бисером убор, черный, как темнота, что по углам пряталась.

Смерть посмотрела на Касю, как на слабую умом, покачала головой, вздохнула.

— На Тонде, — сказала она ласково. — Грех смертный висит, неотмолимый, тяжелый.

Кася вспомнила, что Демьян говорил, и горло сжало от грусти.

— За такое в пекле горят, — сказала Смерть все так же строго. — Но он мой слуга — и я его душу спасти обещала за то, что он служит мне, лечит, спасает тех, кто к нему приходит. Придет к нему Волчок раненый, — у Смерти в руке появилось наливное яблоко, она его на стол положила и прокатила под ладонью. — Тонда спасет. Даже душу человека от Волчка отделить не сможет — вдруг, умрет человек без Волчка? И тогда я за Тондой приду и заберу в черный терем. И не будет у меня слуги такого. Надо оно мне?

Кася смотрела на нее, другую, и думала: вот вроде красивая сейчас стала, а нет, все равно страшно.

— А вот ты, Кася… Ты — другое дело, — сказала Смерть.

— На меня смертный грех, значит, не жалко вешать? — спросила Кася зло и добавила все же, почти сплюнула: — Госпожа моя.

Смерть и глазом не повела.

— Что, злишься?

— Злюсь, — сказала Кася.

И не стала про госпожу говорить, перебьется.

— Правильно злишься, — сказала Смерть и откусила от яблока.

Хрустнула кожура, запахло сочной яблочной мякотью.

— А я так узор сплету, — сказала Смерть. — Так подоткну ниточки, что грехом то не будет. Или будет, но таким, что искупишь его. Узор-то сложился, Кася, красивый, — добавила Смерть ласково.

Так Софья с дочерьми говорила, когда ей от них что-то было нужно.

— И ты в нем есть, и колдовство в тебе живет, и Волчок рядом ходит, жизни твоей, вон, уже коснулся. Вы сойдетесь, и он тебя, Кася, сожрет, зубами только щелкнет. Но если ты моя будешь, я научу, как можно Волчка одолеть. Что? Глаза горят, вижу, — она улыбнулась, улыбка была — что серп. — Не только Богдана спасешь — мир спасешь, людей.

— А если откажусь? — спросила Кася. — Если не захочу ради чужого спасения грех на душу брать?

И кулаки сжала.

— Безгрешной жить хочешь? — усмехнулась смерть. — С ведьминской-то силой? Смешная девка ты, Кася. По колено в грязи стоишь, а все подол замарать боишься.

Кася покраснела.

— Что это в грязи-то? — пробурчала она.

— Хорошо, не в грязи. В колдовстве. Колдовство — работа грязная, даже когда на добро идет. Хочешь не хочешь, а испачкаешь руки. Думай, Кася, есть у тебя время подумать. Немного, но есть.

Смерть встала из-за стола, хлопнула в ладоши. Тени метнулись, одни — убрали чай и недоеденный пирог. Другие — накинули на плечи господи душегрею на меху.

— Я согласна, — сказала Кася.

Голос еле слушался ее.

Смерть посмотрела на нее сверху вниз.

— Только не хочу убивать его, — сказала Кася. — Хочу попробовать Мстишу с Волчком разделить. Можно так?

— Можно, — сказала Смерть. — Есть способ.

— А там, — сказала Кася. — Пусть Мстишу по правде судят. Жестокий он, — она посмотрела на свою руку, пальцы вытянула, представила кровь на них. — Много от него зла. Но не мне его жизнь забирать.

Смерть сверкнула глазами: белесая пленка, такая же, как была на глазах Богуславы, поймала отсвет пламени и будто вспыхнула изнутри.

— Вот как! — сказала Смерть. — Будь по-твоему, Катаржина. Но тогда мне нужно еще кое-что, раз хочешь ты судьбу свою по-своему сложить.

— Что же? — нахмурилась Кася.

— Нити мне нужны, — сказала Смерть. — Особые.

Она посмотрела на Касю, снова сощурилась, окинула ее взглядом с головы до ног.

— Отдай мне свои косы.

— Косы? — выдохнула Кася.

— Волосы, говорю, отдай. Я их в узор пущу. В волосах память твоя живет, сила твоя их питала, пока росли. Лучше пряжи, чем они, не найти, чтобы судьбу сложить, как ты хочешь!

Кася дотронулась до кос, которые кто-то — бабушка? — ей заплел. Тяжелые, гладкие, с любовью выращенные, девичья гордость — Кася волосами гордилась, как любая девица, берегла их. Расстаться с волосами казалось чем-то немыслимым, обидным и почти позорным.

От этой обиды защипало в носу.

— Что? — спросила Смерть. — Так далеко забралась, мне условия ставить осмелилась, а такую малость боишься сделать?

— Не боюсь! — ответила Кася зло. — Просто…

Да мало ли немыслимого случилось с ней за последние месяцы?! Что ее коса — косы! ох, как же красиво змеятся они по плечам, по груди, ниже пояса висят! — что ее гордость в сравнении с жизнью? Со смертью? С непокоем ходячего по миру мертвеца? С горем Витушки и той девочки, дом которой сгорел? Жива ли она осталась?

Глупость девичья, прихоть, пустое — жадничать! Монахини, вон, стригутся же!

— Хорошо, — сказала Кася. — Только… Только дай в последний раз их расчесать!

Смерть рассмеялась и смех ее звучал серебряно, как маленькие колокольчики:

— Ох, Кася! — сказала она. — Смешная ты, и сердце у тебя доброе.

Она подошла, погладила Касю по голове, обхватила лицо ладонями, те были мягкие, теплые почти, почти материнским было это прикосновение.

— Позволю, — сказала Смерть тихо и наклонилась, заглядывая слепыми бельмами в Касины глаза. — Время еще есть. Поймешь, что готова, приходи к проруби у мельницы и отдай косу воде. А пока — давай-ка, просыпайся. Пора тебе