Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

— Никак очнулась? — оскалился Демьян. — Схожу, Касенька, схожу! Лишь бы ты была довольна, все сделаю!

Кася не знала, шутит он — или правда радуется тому, что она не спит весь день, как вчера, но к мосткам Демьян пошел вместе с ней. Он не спрашивал ни о чем, не выпытывал, с чего вдруг Кася косу свою отрезала и что с ней творится. Просто болтал о том, о другом, рассказал, что Вейко приезжал, снова увез Тонду, и что еще баба какая-то приходила, с двумя сыновьями — о чем она просила, черт не знал, но с мальчишками поиграл в карты на щелбаны.

Свежий, холодный воздух бодрил. Он пах оттепелью: талым снегом, мокрым деревом, землей, чем-то еще, чем всегда, казалось, пахнет весна. Сугробы просели, подтаял притоптанный снег на тропках. Над водой поднимался пар, клубился в лучах предзакатного солнца. Было от этого радостно на душе, и Касе показалось — сил у нее прибавилось.

— Сама зачерпнешь? — спросил Демьян.

— Зачерпну! — ответила Кася.

Хоть немного — но сама сделает. Демьяна-то она позвала так, для надежности, чтобы не страшно было: одной идти к полынье не хотелось даже днем.

С легким всплеском ведро окунулось в воду. Кася почувствовала, как ее обдало холодом, показалось — паровое облако вокруг гуще стало, зарозовело все, будто капнул кто в молочную белизну каплю крови.

Она вытянула ведро, оказавшееся неожиданно тяжелым, настолько ослабели руки, со вздохом поставила его на мостки и села рядом, чтобы передохнуть, подышать.

Вода плеснула еще и еще, совсем рядом. Будь сейчас лето, Кася подумала бы, что рыба в реке играет. Может, щука кого заохотила?

Сзади, там, где остался Демьян, раздалось глухое собачье рычание. Кася осторожно поднялась — голова все еще кружилась, колени вдруг стали слабыми-слабыми, горло от страха сжалось. Сердце бухало в груди, отдавался в ушах ток крови — бум! бум! бум!

Из тумана показалась тонкая рука, зацепилась за доски, будто плавал кто, нырнул — и наощупь искал, за что схватиться. Миг — и на мостки выбралась девица, полупрозрачная, тонкая, кажется — вот-вот растает. Была она голой, только длинные мокрые волосы к коже липли. Она села, руками о мостки оперлась, ноги — бледные, тонкие, будто костлявые — в воде оставила.

Кася ошатнулась, чуть не упала, заморгала часто-часто.

— Ты кто? — выдохнула она.

Девица рассмеялась, широко открыв рот, показала острые, мелкие щучьи зубки.

— Я — Осока.

Она полуотвернулась и Кася увидела, что вместо спины у нее — дыра, из которой ребра и позвонки торчат. Страшно. Жутко. Больно.

Русалка руку в воду — и достала гребень, который Кася на днях в реку кинула.

— Твой? — спросила она Касю.

— Был мой, — ответила та.

Позади подвывал и рычал Демьян.

— Теперь мой, — сказала русалка. — Хороший. Спасибо, живая ведьма, порадовала.

Она улыбалась, почти скалилась, но Кася почему-то знала — вреда не причинит. Как будто бы этот гребень, брошенный в воду, дал Касе право не бояться.

Она взяла ведро за ручку, подняла. Потом осмелела и сказала русалке:

— Ты же спать должна на дне.

— А здесь течение быстрое, — ответила та и провела гребнем по волосам. — Сны дурные. Ты приходи, когда туман, я тут сижу. Тоскливо.

— А не съешь меня? — сощурилась Кася.

— Тебя — нет, — ответила русалка. — А мужик придет — утяну под лед. Колдуна только не трону, он и так наш.

* * *

В этот раз Смерть свечи делала, макала нити в растопленный воск. Воском пахло сильно и от этого в горнице стало уютнее. Хороший, добрый, домашний запах.

Но толстые, желтоватые восковые свечи казались Касе пальцами мертвецов.

— Садись, Катаржина, — сказала Смерть.

Кася села за прялку, взяла в руки веретено. Посмотрела на гребень — кудели-волос осталось немного. Вчера еще Кася думала, что сколько ни сиди она с веретеном в руках — а они не кончаются, будто добавляет кто, а сейчас смотрела на остаток и понимала: может, сегодня уже все спрядет.

— Сказала бы я, что и вчера ты хорошо постаралась, Кася, — раздался голос Смерти. — Но нитка у тебя рвалась. Внимательней будь, прилежнее. В нашем деле нитка прочная нужна, а то порвется, когда ткать буду, и не сложится колдовство-то.

Кася вздохнула, прикусила губу. Ей-то казалось, что порванная нить — ерунда, пустяк, переделать несложно. А вот о колдовстве она нет, не думала.

А Смерть сказала еще:

— Последнюю ночь работаешь. Если постараешься — разрешу еще один вопрос задать, прежде чем отпущу тебя с миром. Расскажу, как Богдана похоронить правильно, чтобы упокоился.

— Хорошо, — ответила Кася. И добавила: — Спасибо, госпожа моя.

Голос не дрогнул, хотя Касе плакать от обиды хотелось: ей бы про Мстишу еще спросить, как его от Волчка отделить, а нет, уже не выйдет. Или то — или другое, третьего уже не дано.

Пока она пряла, Смерть закончила со свечами, развесила их на веревке, протянутой от стены до стены, и оставила. Есть она не стала — Кася выдохнула — сразу куда-то ушла, набросив на плечи пепельно-серую шаль. Сказала только:

— Работай прилежно, Катаржина. И тихо сиди.

Кася сидела тихо, только веретено жужжало еле-еле и лучинки потрескивали. Запах воска забивал остальные: не пахло ни гнилью, ни паленым волосом, как вчера, ни жженой землей, только воском и травами. От этого было спокойно, не так страшно, как вчера: если не думать, где ты, то кажется, будто домой вернулась. Вот-вот подойдет сестра, закроет глаза ладонями, обнимет нежно…

Кто-то рядом вздохнул, тихо, как трава прошелестела.

Кася снова чуть не выронила веретено. Пришлось упереть его в бедро, перемотать готовую нитку, встать и пройтись туда-сюда, чтобы ноги размять и унять бешено бьющееся сердце.

Никого не было.

Кася вернулась на лавку, к прялке, и снова запела — выбирала веселое, задорное, похабное даже, лишь бы не слышать этого, который вздыхает. Лишь бы не думать о том, что там — за закрытыми дверями и ставнями. О том, чье мясо есть Смерть, пачкая руки в красном, и почему тянет тухлятиной и жжеными волосами.

Скрипнула дверь.

Клюка стукнула об пол.

— Тьфу ты, Кася! — проворчала Смерть. — Я же просила тихо сидеть! Всех слуг мне вполошила!

Кася вздрогнула и снова чуть веретено не уронила, чуть не порвала нитку.

— Простите меня, госпожа моя, — сказала она — и удивилась тому, что голос звучит ровно, не заискивающе. — Я привыкла петь, пока работаю. Так веселее.

Так не страшно!

— Веселее ей, — снова проворчала смерть, скидывая шаль.

Ту сразу подхватили невидимые руки и