Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

откажется, скажет — много хочешь, ведьма. Или — что не знает о таком ноже и где его искать. Или запросит за помощь что-то, что Кася даст не сможет. Убить кого-то, к примеру, жертву ей принести.

Но что-то, может, ведьмовское чутье, подсказывало, что с этой нечистью торговаться можно — и даже нужно, и Кася решила торговаться.

— А гребня мало было? — спросила она.

Осока расхохоталась, ударила рукой по воде.

— Гребень ты сама в воду кинула, живая ведьма. Спасибо тебе, конечно, но этот ножик твой поискать еще надо, а то и у сестер выменять. Что у тебя есть на обмен?

Кася задумалась. Одежда? Нужна ли она русалке? Выходило, что не нужна. Ленту Кася сожгла, а украшений у нее с собой и не было, только крест — и тот слетел.

Взяла бы русалка крест?

— Зеркало хочешь?

— Зеркало? — удивилась Осока. — А что это?

Теперь уже Кася удивилась.

— Это… — она задумалась, как объяснить. — Это чтобы на отражение свое смотреть. Будешь волосы гребнем чесать, в зеркало смотреть, знать, что ты красивая.

— А зачем мне зеркало? — усмехнулась Осока. — У меня целое озеро есть! Родники! Реки! Болота! Вся вода мира — моя!

— Вода рябью идет, — ответила Кася. — В ней водоросли гниют, песок поднимается. А зеркало всегда чистое. И красивое очень. Серебряное! Княжны достойно!

Она расхваливала Демьянов подарок, как торговка на рыночной площади.

Осока замолчала, задумалась. Кася дышать перестала, замерла в ожидании.

— Ладно, — сказала русалка. — Приноси свое зеркало, посмотрим. Сторгуемся. А я нож поищу. На закате тебя ждать буду, живая ведьма. Только, — она подалась вперед и прошептала. — Одна приходи. Без этого, черного, страшного.

* * *

Пока обратно шли — Демьян молчал, насупившись.

Мир медленно светлел, таяла тьма, тускнели звезды. Черное небо на востоке уже выцветало в темную лазурь. Солнце не спешило показываться, но день обещал быть ясным, холодным, и от этого почему-то было на душе хорошо.

У избы колдуна черт обернулся псом, заскулил, поджав хвост, и спрятался под крыльцом. Кася удивленно на него посмотрела, спросила:

— Чего это ты?

— У колдуна своего спроси, — отозвался Демьян-пес и в этом слышалось недовольное рычание.

Кася пожала плечами и поднялась по ступеням, зашла в дом. Замерла в сенях: Тонда уже встал, было слышно, как он ходит, делает что-то, напевает. Касино сердце в груди забилось гулко, во рту пересохло.

Вот зайдет она — а он спросит, а она…

Кася тряхнула головой — и открыла дверь из сеней в избу. Постучала ногами о порожек, обивая налипший снег, сняла тулуп, повесила на место.

— Здравствуй, Тонда, — сказала она.

Колдун, достававший ухватом из печи горшок, поднял голову. Волосы лезли ему в глаза, Тонда подул на них — не помогло, и он усмехнулся.

— Утро доброе, Катаржина! — бодрым голосом сказал он. — Как спалось? Как здоровье?

— Хорошо, — ответила Кася и прошла к лавке. — Давай, помогу?

— Поможешь мне тем, что мешать не будешь, — сказал Тонда. — Где была?

— К реке ходила, — Кася не стала врать.

— Воздухом подышать? Это правильно. Для здоровья полезно, я тебе как знахарь говорю. Кашля нет? В груди не тянет?

— Нет, Тонда, — ответила Кася. — И не болит ничего.

Только ноет душа тоской неизбывной, да сердцу холодно от того, что одна Кася среди чужих людей. И нелюдей.

— Добро, — тряхнул головой колдун. — Сейчас есть будем.

— А Демьян? — спросила Кася.

— До рассвета я запретил ему в дом заходить, — ответил Тонда. — Ты прости меня, Катаржина, что я с твоим слугой так, но пусть в бане спит, если хочет. Мне убеждения не позволяют чертей привечать, и так для тебя на уступку пошел.

Сказал он это беззлобно, но у Каси щеки загорелись от стыда и смущения.

— Ладно, — прошептала она и вся сжалась.

— Давай завтракать, — Тонда поставил на стол горшок с кашей. — Потом черта своего позовешь. Ему оставим, если захочет. Не разбаловывай его, Катаржина, сама потом пожалеешь.

О Смерти и о том, что у нее Кася делала, он не спрашивал, а Кася не решалась заговорить сама.

Она о другом спросила.

— Тонда, скажи, а как ты колдуном стал?

Он удивился, но ответил, отложив ложку в сторону. От горшка с кашей поднимался пар, есть было горячо и Кася на свою ложку дула.

— Учился долго, — сказал колдун. — С другими мальчишками в колдунской школе.

— Это как? — спросила Кася.

— Школа? А это когда ты долго-долго всяким премудростям учишься, а учитель твой потом решает: готов ты или нет. Вот ты читать-писать умеешь же?

— Умею! Нас отец Павел с сестрами учил, мама просила!

— А вот представь, что тебя с сестрами отправили к кому… И вы там живете и каждый день чему-то учитесь. Не только грамоте, другим вещам тоже. Рукоделию, например, песни петь, хозяйство вести, — Тонда рассказывал и улыбался себе в усы, и Кася тоже улыбалась, представив это. — А раз в год ваши умения оценивают и говорят: вот, Катаржина-свет первая вышивальщица, знатная певунья и пироги у нее вкуснющие. Только растрепа и пишет, как курица лапой, рано ей замуж, надо еще поучиться!

Кася хмыкнула, обидевшись:

— Зачем же нужна школа, раз все равно оно так устроено, что мы дома всему учимся, а как замуж идти — свое мастерство показываем?

Тонда тихо, беззлобно рассмеялся:

— Так я ж так, для примера. Вот школа для колдунов так и устроена. Семь лет там всякому учишься, не только волшбе. И медицине учились, и арифметике, и языкам. Я, думаешь, почему так говорю чисто, хотя родился не здесь? То в меня в колдунской школе вбили. И про то, как мир устроен, рассказывали, и как в нем жить. Семь лет я там учеником провел, на восьмой перевел меня учитель в подмастерья.

Он улыбнулся грустно, вздохнул, будто вспомнил ту науку недобрым словом, и продолжил:

— Учитель был богатый, умный человек, книги разные собирал, знал тайные науки. Вот и решил сделать школу для тех, кто колдовству хотел выучиться. Одних за деньги немаленькие брал, других, как меня, сам искал и звал. Я ж седьмой сын седьмого сына, Катаржина, у нас считается, что такие — они сразу колдунами рождаются, другой судьбы у них нет.

— А ты колдуном родился?

Тонда пожал плечами.

— Не знаю. Никогда за собой такого не замечал, пока пан Иаков к отцу не пришел и меня не забрал, — он снова взялся за ложку. — Сказал: одаренный я и к его искусству годен. А там уж всякие чудеса начались, числа им нет. Может, и правда я годен для учебы был. И