Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

Кася запнулась на миг. Повертела языком во рту, коснулась неба, зубов — испугалась, что снова слова застрянут и все онемеет.

— Нож волшебный, — сказала она. — А зачем — того сказать не могу, уж прости.

Тонда понимающе хмыкнул.

— Ну, смотри, — сказал он.

Кася не видела, улыбался он, хмурился ли — она под ноги себе смотрела, боялась поскользнуться. Да и сумерки уже загустели, в них улыбку от оскала не отличишь.

Мостки поскрипывали под ногами. Льда на них набралось много, Тонда проворчал, что надо бы отбить, да некогда — завтра опять на весь день уедет вместе с Вейко, дела в деревнях есть.

Полынья клубилась туманом, не таким, как когда Кася впервые с Осокой встретилась, пожиже. Он стелился у самой поверхности воды. Тонда поставил ведро, кивнул Касе и та позвала:

— Осока! Я пришла!

И прислушалась.

Вода плескалась, ветер шумел, мельница поскрипывала рядом — и все, только Тонда рядом пыхтит. Может, Осока его увидела — и передумала являться?

Кася приложила руки к губам, хотела еще разок крикнуть, погромче, но из белесой пелены высунулась рука, зацепилась за доски — и Осока вытащила себя из воды. Кася впервые видела ее целиком — худую, голую девку, всю костлявую, аж ребра торчат и острые колени. В затухающем свете кожа рускалки была почти как снег, мертвенно-белой.

Осока заметила Тонду, расправила плечи, откинула длинные волосы на спину. Касе показалось — выросла чуть-чуть, нависла над ними.

— Я же сказала: одна приходи, живая ведьма, — прошипела Осока.

— Ты сказала — без черта. А это колдун — он сам увязался, я его не звала, — ответила спокойно Кася и достала из-за пазухи зеркало, развернула его к русалке. — Смотри! Нравится?

Осока посмотрелась. Кася не знала, что она видит — и видит ли, но русалка растянула рот в улыбке, захлопала в ладоши.

— Дай! — сказала она. — Красивое!

— Э, подожди! — Кася отступила на шаг. Ох, скользко же было! Как бы не упасть! — У нас уговор, помнишь? Обмен!

Русалка замерла, тряхнула головой — кивнула.

— Помню! — сказала она. — Сейчас!

И, опустившись на колени, наклонилась к воде, замерла, только глазами вращала — те чуть сверкали зеленью.

Кася, которая не смущалась женской наготы, все же с сестрами росла, почувствовала себя неловко. Осока двигалась, как животное, не как человек: там, где обычная девка застеснялась бы, прикрылась волосами, эта будто и не думала о том, что чего-то можно стыдиться. Кася вспомнила Тришу, а потом — ту девушку, которую встретила на летних гуляниях, с бусами.

Была ли она и правда русалкой или Кася это придумала? Если была, то насколько они с Осокой разные!

Раздался громкий плеск. Осока подалась вперед, сунула руки в воду, схватила что-то — и вытащила из полыньи щуку, большую, живую, страшную! Щука била хвостом, открывала хищный рот, но русалка держала ее крепко.

— Вот! — сказала она довольно и положила щуку перед собой.

Кася слышала, что Тонда подошел ближе, подвинул ведро, но смотрела она не на него — а на то, как Осока острым ногтем, нет — когтем! — пропорола щучий живот, запустила пальцы в рыбье нутро. Щука еще шевелилась, раздувались жабры, трепыхался хвост.

— Вот! — повторила Осока и протянула Касе маленький, похожий на серебристую рыбку нож. — Он!

— Точно он? — спросил Тонда.

Русалка на него зашипела, засмеялась, рот ее растянулся широко-широко, заблестели мелкие зубки-иглы:

— Тош-ш-шно он! — передразнила она. — Хочешь проверить, мертвый колдун?

— Нет! — крикнула Кася прежде, чем Тонда что-то ответил. — Держи, как договаривались, — она протянула Осоке зеркало.

Та схватила его за ручку, а сама отдала Касе нож. Он оказался скользким от рыбьей крови и легким, будто не из железа вовсе.

Кася спрятала его, боясь порезаться.

— Если обманула, — сказала она. — Спрошу с тебя потом.

Русалка рассмеялась. Она села, свесив ноги в воду, и туман наполз к ней на колени, как будто бы ластился.

— Если не то, живая ведьма, я тебе зеркало верну и сверху добавлю, чего захочешь. Бусы красные, золото, жемчуг. Но я не обманула, — она покачала головой. — Сестра сестру обманывать не будет.

— Она не обманет, — сказал вдруг Тонда.

— Вот! — хихикнула Осока. — Мертвый колдун дело говорит!

Она смотрелась в зеркало и было в этом столько детской радости, что у Каси сердце защемило: и нежностью его захлестнуло, и жутью. Кася моргнула, взяла ведро, зачерпнула воды, снова чуть не поскользнулась. Пообещала себе завтра почистить мостки ото льда.

— И рыбу возьмите! — сказала Осока прежде, чем нырнуть в полынью. — Съедите.

Тонда как-то грустно вздохнул и поднял мертвую щуку со льда.

II

Ночью, когда Кася вышла из бани, был ясный, колкий мороз, звезды светили ярко, облака серебряные в небе висели. А с утра небо нахмурилось, посерело, заволоклось седыми облаками, просыпалось колючей снежной крупкой. Солнце выглядывало сквозь прорехи в тучах и снова пряталось, будто не желало смотреть на мир. Тревожно было, неприятно, будто бы что-то нехорошее должно случиться вот-вот. И ветер поднялся порывистый, ярый, бросал снежную крупу в лицо, с крыши снег сбрасывал, кусты и деревья трепал безжалостно, забирался под одежду и жалил холодом.

Тонды не было — он ушел затемно, оставил на печи горшок с разваристой, очень сладкой кашей, вкусной настолько, что Кася даже позавидовала — у нее так не получалось. Еще он, уходя, сунул Касе подарок, завернутый в полотенце: там был деревянный гребешок, пропитанный можжевеловым маслом, гладкий весь, удобный. Пусть косы больше нет, все равно надо волосы чесать, и Кася обрадовалась, на душе теплее стало.

Она позавтракала, взяла в сенях багор и пошла оббивать мостки от льда. Может, и бестолковая работа, а все работа: руки делом займешь — дурные мысли думать будет некогда. Багор был тяжелым, руки устали, замерзли, обкусанные со злости губы покрылись неприятной, болезненной корочкой.

Кася думала об остатках каши, которые доест, когда вернется, о том, как легка голова без косы, о ножичке, спрятанном под лежанкой на полатях, об ухе, которую сварит на обед из вчерашней щуки, и злобно била лед. Тот крошился под ударами железа, отлетал от мостков, шелестел. От этого было почему-то хорошо, как будто бы Касина грусть и жалость в себе превращались в ярость с каждым ударом железа об лед.

Ветер выл в остове мельницы, будто поселился там злой, голодный дух. Темная, отливающая сталью вода беспокоилась у ног, переплескивалась, говорила о чем-то. Осоки не было — спала, наверное, и правильно.

Спать бы и спать в такой день, но Касе некогда было.