Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

И голова не болела совсем.

Кася вдохнула так глубоко, что в груди заболело от свежего морозного воздуха, и в горле запершило. Она кивнула Тонде, улыбнулась ему, подумала, что не помнит ничего из разговоров в лихорадочном бреду.

— Демьян! — позвала она и, когда черт подошел, наклонилась и шепнула: — Мне ножницы нужны.

— Зачем тебе ножницы? — спросил Демьян и поправил слишком большую для него, мальчишки, шапку.

Взрослые глаза впились в Касю колючим взглядом.

— Ну, надо, — ответила Кася. — Для дела. И гребень хороший, косу расчесать.

Черт пожал плечами. Глаза его блеснули, понял, видать.

— Надо так надо, жди, сейчас принесу.

Тонде она ничего говорить не стала — стыд, страх и тоска сковали горло, сдавили грудь. Прощаться с косой хотелось в одиночестве.

Кася скрылась в избе, расплела косу, свернула ненужную больше ленту — та истрепалась, подвыцвела — и бросила ее в печь.

Демьян принес и ножницы — блестящие новизной, большие, может, овечьи, и гребешок — костяной, с перламутром, дорогой, барский. Кася такой только у матушкиной родни видела. Прикасаться страшно — такая-то красота! Гребень ласково коснулся прядей, скользнул вниз — и Кася заплакала. Слезы катились по щекам крупные, горячие, падали с подбородка на грудь, текли по шее.

Она заплела две косы, чтобы проще резать было, и отсекла их под корень.

Ножницы поскрипывались, вгрызаясь в волосы, холодили кожу.

Закончив, Кася повязала непривычно легкую голову платком, сложила мертвые косы кольцом, перевязала ниткой, сунула за пазуху. Подумала — и гребень тоже за пазуху сунула, оделась — и вышла вон.

Колдун, с которым она столкнулась на крыльце, только посмотрел ей в глаза, что-то свое понял, кивнул и не стал ничего спрашивать. Кася была благодарна за это.

Она дошла до мостков, до чернеющей холодной воды. Демьян, обернувшись псом, бежал за ней, приглядывал. Он остановился у какой-то лишь ему понятной границы, замер, подняв переднюю лапу перед собой, как будто бы хотел шаг сделать — но не мог. А потом с печальным тявком опустился на зад, завыл, предупреждая о чем-то.

Солнце уже садилось, мир был золотистым, огненным, с белым тусклым осколком луны в небесах. Пахло дымом, водой и подгнившим деревом.

Кася замерла перед полыньей, не зная, что делать. Утопить косы? Позвать кого? Снова раздеться — и в воду? Она смотрела в темную полынью, на крошево льда, качающееся на волнах, ждала, не появится ли из глубины русалка или большая рыбина, посланница госпожи. Влажный мороз больно кусался, небеса темнели, зажигались звезды. Когда закат почти погас, на черную воду села большая белая птица.

Она выгнула длинную шею, посмотрела на Касю:

— Что, не узнала? — раздался знакомый голос.

Касе показалось, что глаза на птичьей голове были человеческими, слепыми.

— Не узнала, госпожа моя, — ответила Кася.

Лебедь-Смерть подплыла ближе к мосткам.

— Чего ждешь? — спросила она и вытянула крыло, как руку — давай, мол, косы сюда.

Кася опустилась на колени, вытащила из запазухи волосы, протянула их птице. Та изогнула шею, ткнулась клювом в косы, будто понюхала, отстранилась.

— Ишь, — сказала она. — Не пожадничала. Молодец, Катаржина. Осталось их спрясть. Ты прясть умеешь?

— Умею, — ответила Кася удивленно.

— Вот и спрядешь. Да не бойся ты, не нужно в воду опять прыгать. Иди в дом и спать ложись, я во сне тебя к себе заберу.

Лебедица осторожно взяла Касины косы в клюв, махнула крыльями — поднялся холодный ветер, ледяные брызги во все стороны полетели. Кася зажмурилась, отшатнулась, а когда открыла глаза — не было рядом никого.

Она нащупала запазухой гребень, вытащила его и бросила в темную воду.

Глава четвертая: Волчок

I

Три ночи Кася работала на Смерть. Три ночи она забиралась на полати, закрывала глаза — и оказывалась в горнице среди теней. Три ночи Кася садилась за прялку — прялка была новая, некрашеная, пахла свежесрубленной елью. Касины волосы лежали на гребне лопаски, спутанные в ком, потускневшие.

В первую ночь Кася думала — как же их прясть, не спрядутся же!

А потом закрепила волоски на веретене, закрутила, потянула осторожно и охнула от боли. Нить, удивительно прочная, впилась ей в палец, закапала кровь.

Кася сунула палец в рот, подумала: как бы работу не испачкать теперь.

— Что? — спросила Смерть. — Поранилась?

Она чай пила за столом, прихлебывала, сахарной клюквой заедала.

— Поранилась, — сказала Кася.

— Ты нитку кровью помажь, — велела Смерть. — Раз она просит.

Кася удивилась, но послушалась. Кровь из пальца склеила волосы, нить, что вилась вниз, к веретену, получалась темно-красная, прочная, но тонкая. Кася снова удивилась, а потом подумала, что там, где она находится, всякое может быть, и удивляться перестала.

Прясть Кася умела, но не любила. Нить у нее получалась прочная, но неровная: Ясна, когда видела, только головой качала. А Кася злилась: скучно было прясть, сидишь себе и сидишь, крутишь веретено, следишь, чтобы ниточка не порвалась. А ниточка тянется, не кончается кудель на гребне прялки. Пальцы немеют, голова вместе с веретеном кружиться начинает, в сон клонит.

С подружками на супрядках еще куда ни шло, а когда одна — ох, нет, Кася бы с большей охотой еды на два дня приготовила.

Но сейчас никуда было не деться от нелюбимой работы.

Прясть волосы было все равно, что прясть лен, сложно, но терпимо. Кася понимала, что дело тут — в колдовстве, принимала это, как есть. А что еще делать?

Крутилось веретенце, тянулась нить, болели Касины пальцы, руки, плечи. Глаза слезились от тусклого света, нос щекотали запахи: и гадкие, и вкусные. В животе урчало от голода, когда тянуло брусничным пирогом или жареным мясом. Желчь к горлу подступала, когда пахло тухлятиной, гнилью, будто кто рыбу порченую сварить решил.

Сновали туда-сюда тени — Кася знала теперь, что это прислужники Смерти, те, кто душу свою от грехов очистить должен, и те, кто себя госпоже пообещал. Лиц не разглядеть было, а когда Кася, осоловевшая уже от работы, отвлеклась, попыталась вглядеться, и вот уже проступили сквозь тени черты чужого лица, голос Смерти над ухом сказал:

— Не смотри, дура!

И Кася, вздрогнув, не стала смотреть.

Сама Смерть все больше за станком сидела или кружилась вокруг: перебирала ниточки, выкладывала узор. Протаскивала туда-сюда грузильца, а потом со звуком, похожим на чавканье, а порой — на усталый вздох, сдвигала бердо. Кася посматривала в ту сторону, когда уставала на нить свою смотреть, и казалось ей, что тянутся