Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

Смерть поманила Касю за собой, по узкой тропке между огней. Под ногами был не то гладкий камень, не то притоптанная земля. Сколько ни вглядывалась Кася в темноту, не видела ни стен, ни потолка. Свечи стояли везде — на камнях, на уступах, на ступенях, ведущих наверх. Как цветов на лугу летом — столько здесь свечей. Одни ярко горят, другие — мерцают, третьи расплылись, истаяли до основания, едва держится огонек на фитиле.

— Это жизни людские, — сказала Смерть, хотя Кася только подумала, но не спросила.

— И моя тут есть?

— И твоя есть, — ответила Смерть. — Хочешь посмотреть?

— Нет, — сказала Кася, — не хочу.

— Правильно, — сказала Смерть. — Нечего такое знать. Если много тебе осталось — истратишь жизнь попусту, если мало — бояться будешь, а не жить. А жизнь проживать надо, не то будешь хуже, чем ходячий мертвец.

Кася вздрогнула.

Смерть обернулась, взяла ее за руку — запястье холодом пронзило — и повторила:

— Пойдем, Катарижина, — и добавила еще: — Нельзя тебе здесь долго стоять, беда будет.

Они прошли сквозь ворота — и оказались в богатой горнице.

Было бы тут хорошо, уютно, тепло, если бы не чувство, что что-то не так. Стены деревянные росписью украшены, вроде птицы-звери сказочные и цветы, а как всмотришься — оскаленные рожи на тебя глядят. Вроде просторно: большая горница, стоит в ней только ткацкий станок, стол с лавками да пара сундуков, а кажется, что стены на тебя давят. Вроде и светло — и лампадки горят, и светец, а все равно кажется, что все расплывается, все тенями окутано.

На столе лежала скатерка серая.

— Садись, Катаржина, — велела Смерть и указала на лавку у стола.

Кася села осторожно, замерла, дышать боялась.

Смерть стукнула клюкой об пол, метнулась тень, появился на столе поднос, а на подносе — кровавый кусок мяса.

— Угощайся, Катаржина, — прохрипела Смерть и села напротив.

Кася посмотрела на это мясо, свежее, будто только забили корову, покачала головой:

— Благодарю, госпожа моя, но не хочу.

Она боялась, что сейчас ей скажут: как ты смеешь от угощения отказываться, Катаржина?

Но Смерть того не сказала. Она снова клюкой об пол ударила — и перед Касей появилось другое блюдо, поменьше, салфеткой накрытое.

— А так, Катаржина? Угостишься?

Кася сняла салфетку и медленно выдохнула. Рот слюной наполнился от того, что под салфеткой лежало: и перепел жареный, и грибы печеные в сливках, и хлеб свежий, ноздреватый, с ароматной хрустящей корочкой, и моченая клюква, и пирог рыбный… Кася вздохнула, сглотнула слюну.

— Нет, госпожа моя. Спасибо, но не голодна я.

Смерть откинула темные лохмотья с лица, посмотрела на Касю. Глаза у нее были белыми, как у Богуславы. Губы, изъеденные старческими морщинами, но все еще яркие, багровые почти, растянулись в улыбке, показались зубы.

Жемчуг, а не зубы!

Нет, у Смерти зубы были не ведьминскими, обычными, но крепкими и ровными, будто бы и не старуха перед Касей сидит, а молодая девушка.

— Пра-а-а-авильно, Кася, — протянула Смерть. — Пра-а-авильно.

И махнула рукой.

Тут же в нос ударил зловонный запах разложения и Кася чуть не отбросила от себя блюдо с угощением: все оно кишело червями, хлеб заплесневел, еда черной стала. Касю едва не вывернуло от этого.

Смерть стукнула клюкой — и блюдо убрали.

— Я все равно ужинать буду, — сказала Смерть и запустила костлявые пальцы в мясо. — А ты рассказывай, с чем пришла? О чем просить будешь?

— А откуда ты знаешь, госпожа моя, — спросила Кася. — Что я просить буду?

— Так вы все ко мне идете просить, когда с жизнью своей не справляетесь. Одни покоя просят, другие — помощи. Вот, как ты.

Она ела мясо, отрывая его кусками, кровь текла с пальцев, кровь капала на стол. Кровью окрасились губы, зубы, подбородок. Смерть ела — а Кася смотрела.

— За мной мертвец ходит, — сказала Кася. — Темное колдовство его в мире держит. Хочу, — сказала Кася. — Чтобы не просто отстал он, а упокоился.

— Ты же ведьма, Кася, — сказала Смерть, жуя кусок. — Чего сама не отвадишь? С мертвецом ходячим разговор простой: вниз лицом в могилу и железным штырем сквозь сердце. Накрепко это его к земле привяжет, будет вниз рыть, пока до чертей не докопается.

— Так человек же он, — сказала Кася. — Был человеком. Нет, не хочу так. Хочу, чтобы умер, упокоился. Душа чтобы освободилась.

— Любый твой, что ли? — усмехнулась Смерть.

Из уголка ее губ непрожеванное мясо свесилось. Касю снова едва не вывернуло.

— Любый… был.

Смерть помолчала, пожевала, стряхнула кровь с рук и снова клюкой стукнула.

Убрали мясо, поставили чашу с водой — руки омыть, и полотенце положили — вытереть.

Смерть руки вытерла, на белом полотне кровавые пятна расцвели, что маки.

— Любый, значит, был… Покоя ему хочешь… Что дашь мне за помощь и совет? — спросила она Касю.

— Не знаю, — растерялась Кася. — А что берешь?

— Могу жизнь забрать, могу волю, — Смерть пожала плечами. — Отдашь?

Кася вздрогнула.

— Нет.

— И правильно, — со старушечьим выдохом Смерть встала из-за стола и велела Касе тоже встать. — Пойдем, покажу кое-что.

Они подошли к ткацкому станку. На станке полотно лежало с дивным узором: и птицы там, и цветы, и кости, и черепа, и ветви весенние, и плоды, соком налитые, и звери дикие, и чего только нет. Луна и солнце, звезды и облака, реки и горы — весь мир в узоре заключен, вписан в него ловкой рукой мастерицы. Смотришь — и кажется, что летишь над землей высоко-высоко, все вокруг видишь.

Кася моргнула — все осталось на месте, не исчезло, как морок. Только узор на полотне простым стал: цветы, звери да птицы, синенькое что-то, беленькое, алое и зеленое. А все равно красивый, Кася таких красивых не видела!

Смерть хохотнула коротко и беззлобно, довольная тем, что ее работа нравится, и погладила полотно любовно, обвела узоры пальцами:

— Это, Кася, судьба. Тут и ты есть, и матушка твоя с батюшкой, другие люди. И дорожка твоя ко мне тоже. Не смотри, не разглядишь — маленькие вы слишком.

— Мне, Кася, дела нет ни до зла, ни до добра, ни до того, что вы там себе еще придумаете. Я узор на полотне плету, а в нем — судьбы людские, жизни их и все то, чем та жизнь полнилась. И это узор тот не исправить, как не переписать жизнь, его только продолжать можно. Что сделано — то сделано, что было — то было. Время