Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

— В самую гущу попали! — сказал Демьян весело.

— Спасибо, черт, — сказал Тонда.

Он развернул Касю туда, где сквозь снегопад проступала черная тень избушки, и подтолкнул вперед.

Черт поклонился.

— Коней сейчас отпущу, — сказал он. — Вы идите, идите. Нет рядом вашего мертвеца, он наелся — и спит сейчас в своем лежбище.

Тонда держал Касю за рукав, а она едва ноги переставляла. Дыхание сбилось — и от быстрой езды, и от этого снега, лезущего в рот, и от того, как тяжело было идти сквозь него. В темных сенях Кася привалилась к стене, тяжело дыша. Она отряхнулась — и все равно потом, когда уже растопили печь, когда поползло по избе тепло, с тулупа и портов натекли лужи.

И коса промокла, и ворот рубахи, и рукава.

— Колдовская, что ли, буря? — спросила Кася у Тонды.

Тот недоуменно на нее посмотрел.

— Нет, с чего вдруг? — и поставил греться воду.

Домовой ходил вокруг них, принюхивался, фыркал, ворчал. Был он то котом, то старичком, то и вовсе казался ожившей грудой тряпья.

— Лезь на печь, переоденься в сухое, — велел Тонда, и Кася послушно сделала, о чем просят.

Надела она свою одежду — ту, в которой сюда пришла, расплела косу, чтобы просохла быстрее, и забилась на полати. Из носа текло, сердце стучало в груди, билось быстро-быстро, и колотила Касю мелкая дрожь — и от страха, и от холода, и от усталости. В теплом углу, среди сухих трав, Кася пригрелась, успокоилась, задремала.

Она слышала, как стукнула дверь, как заходили внизу, засуетились, заговорили, как шипел домовой — все слышала, но не могла глаз открыть. Неглубокая дрема превратилась в крепкий сон, утянула Касю в себя. Вроде звал ее Тонда, спрашивал о чем-то, но Кася и глаз не могла открыть, не то, чтобы ответить. Она свернулась клубочком, натянула покрывало до носа — и уснула, как в черноту провалилась.

А потом открыла глаза — и поняла, что изба стоит тихая-тихая, темная-темная, глубокая ночь уже, все спят. Тонда дышал мерно и глубоко, потрескивало в печи, шуршало по углам — мыши ли, нечисть домашняя. Домовой помалкивал, то ли уснул, то ли прятался ото всех.

И в голове так же тихо было. Кася сама удивилась тому, как стало ей спокойно после сна, будто и не случилось ничего — ни гонки сквозь снежную пелену, ни мертвеца в деревне, ни черноты, жрущей Касимиру, ни отца Ильи, ни злых его шуток… Шуток ли? И вина, которую Кася чуяла за собой, не царапалась, просто была — и все, и рядом с той виной, рядом с тоской и жалостью зрело решение.

А еще очень хотелось пить, поэтому Кася слезла с полатей, неуклюже, потому что сонное тело было тяжелым и будто чужим. Она наощупь подошла к бадье с ковшиком, стоящей у печи, зачерпнула, напилась жадно — стук дерева о дерево, плеск и собственные глотки казались ей слишком громкими среди благостной, спокойной домашней тишины.

За печной заслонкой щелкнуло и треснуло, Кася вздрогнула, обернулась. Темнота не была непроницаемой, глаза привыкли — и Кася увидела, что за столом сидит кто-то, черный, высокий, тонкий не по-человечески. Рога его в потолок уперлись, руки длинные вытянул по столу, сцепил пальцы в замок — и сидел, будто ждал чего.

Кася моргнула, думала — как почудилось, так и исчезнет, но черный, страшный, рогатый не делся никуда, так и сидел. Только еще больше будто бы стал: уже не рога, уже плечи в потолок уперлись, ноги из-под стола вытянулись, когти по полу заскребли.

— Демьян? — позвала Кася.

Черный, страшный, рогатый не ответил, только вздохнул — горько так, почти по-человечески, и начал уменьшаться, втягиваться, пока не стал тем Демьяном, к которому Кася привыкла, хмурым мальчишкой.

— Не спится, госпожа Катаржина? — спросил он.

— Не спится, Демьян, — ответила Кася и подошла ближе.

Даже не споткнулась ни обо что, только коленом о лавку задела и зашипела от боли.

— Тихо, а то колдуна разбудишь, — сказал Демьян. — Ну, чего подскочила? Решилась на что?

Да, могла бы сказать Кася, решилась, но сказала другое:

— А ты с чего взял, что решилась?

— Не ехидничай мне тут, дева, — усмехнулся черт. — Что я, дурак? Я лицо твое видел, душу твою ел, а душа твоя смердит, как прогорклое масло, тьфу, жрать противно! — он сделал вид, что сплюнул. — Все вина да жалость! Что, поверила попу? Дурака этого послушала? Решила, что лучше помереть от упыря самой?

— Нет, — ответила Кася сквозь зубы.

И подумала: а он-то откуда знает? Разговоры в поповской избе подслушивал?

— Вот так да-а, — протянул Демьян. — Правильно сделала, что не поверила.

Они помолчали. Тонда на своей постели перевернулся, пробормотал что-то во сне.

— Но все равно решилась, — сказала Кася.

— Я весь внимание, — ответил Демьян и подался ближе. Локти на стол поставил, кулаками щеки подпер.

Замерцал весь, проступило сквозь личину хмурого мальчишки другое чертово лицо: красивого парня, чернявого, темноглазого, с лихим изгибом бровей и серьгой блестящей в ухе.

Кася моргнула — нет, померещилось будто.

— Помнишь, что ты про Смерть говорил? — сказала она.

— Помню, — ответил черт. — Что, встретиться хочешь и за женишка своего спросить у нее?

— Хочу, — ответила Кася. — Хочу, чтобы он совсем умер. Упокоился, а не маялся. Поможешь?

Демьян ответил не сразу — рассмеялся тихо, очень довольно.

— А чего бы не помочь-то? Я же черт, Кася. Мы, конечно, в грехах и паскудствах первые помощнички, но ради тебя я и на доброе дело пойду. Только сама-то ты готова?

Касе снова показалось: он поменялся, уже не мальчишка перед ней сидит, а парень тот чернявый, что он ловкий, юркий, как ласка, хитрый и недобрый. От такого подальше держишься, пока гуляете или пляшете, и не потому что матушка не велит — потому что сама боишься. Вот улыбнется — и ноги подкосятся, колени задрожат.

— К чему готова? — спросила она.

— К смерти, Кася. Помнишь, что я говорил?

— Что умереть надо. Немного.

— А это грех, Кася, когда прежде смерти, по судьбе написанной, умирают, да еще и сами себе в том помогают. И желай я тебе зла, я б тебя к тому толкал, но я тебе зла не желаю.

Кася задумалась, но ненадолго.

— А есть ли кто, кроме Смерти, кто помочь бы мог? — спросила она.

Злые мальчишеские глаза блеснули будто бы довольно, гордостью за нее, за Касю, загорелись.

— А есть, конечно, — сказал он. — Много в мире сил есть, чтобы помощи просить.