Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

Вот же! А еще священник! Таким славным показался в начале, и вот на тебе!

Она злилась, конечно, но злость эта мешалась в Касином сердце с чувством вины — и за ту, другую Касю, и за погибшего в сугробе, и за ряженого, который тоже мертв, наверное, и за бабушкиного пса… И много еще за кого, потому что, думала она, не только же здесь Богдан побывал. Не только Касимиру нашел.

А вот если поставить ее, Касю, напротив мертвеца-Богдана и спросить: сама к нему пойдешь или за себя другую девку отдашь? А если сестру свою отдать надо?

Ох, даже думать страшно!

Кася вздрогнула и подумала о другом. О том, что Демьян говорил: что если закопать Богдана по правилам, если приковать к сырой земле колдовством ли, деревянным колом, он все равно не упокоится до поры. Будут тьма и голод его мучить. Будет Богдан он лежать и маяться, когтями землю скрести.

Тошно, противно стало Касе. Касимиру-то они вылечили, расколдовали, а Богдана никто спасать не придет.

“Холодно в чужой земле лежать, Касенька”.

Кася тряхнула головой.

— Мы домой? — спросила она, поглядев на Тонду снизу вверх.

Тот устало вздохнул и посмотрел вперед — туда, где зимняя дорога убегала в почерневший лес.

— Надо бы. Один бы я легко пошел, Катаржина, но вдруг и вправду твой жених за нами увяжется? Да и тебя на руках нести, если умаешься, я не смогу.

— Ну так я понесу, — раздался рядом голос — знакомый и незнакомый.

Крепкий невысокий мужичок возник из ниоткуда и встал перед ними. Был он широк в плечах, будто прятал что-то в рукавах тулупа, распахнутого на груди. Густые брови нависали над глубоко запавшими глазами, темными, и не поймешь — есть ли там глаза вообще или темнота одна. Шея была голой, голова — непокрытой, из рукавов торчали большие, сильные ладони.

— А лучше поедем с ветерком на моих санях. Что, не узнали? — черт расхохотался и стал обычным собой — хмурым чернявым мальчишкой.

— Демьян! — вырвалось у Каси как-то слишком радостно.

— Я это, я, — черт вернул себе облик широкоплечего мужика. — Понял, что долго вас нет, и решил проверить, все ли хорошо, а оно не хорошо. Ну что, колдун, не побрезгуешь на моих санях прокатиться?

Он заломил темную бровь, усмехнулся — проступило сквозь человеческий облик черное, страшное.

— А чего ты за это хочешь? — спросил Тонда спокойно. — Не серебром же тебе платить за извоз.

— С Катаржиной-свет мы сами сочтемся, — Демьян подмигнул ей. — Она мою цену знает. А от тебя я попрошу малости: позволь в избе сегодня ночевать, а не в бане мыкаться. Лавка там узкая, а у меня кости старые, ты не смотри, что я мальцом хожу — годиков мне мно-о-ого.

Кася вспомнила, как больно было, когда черт сожрал кусок ее души, поежилась, но кивнула.

Лучше так, чем… чем стать куском ледяной плоти.

Тонда думал чуть дольше, качал головой, будто норовил рассмотреть Демьяна со всех сторон. Черт терпеливо ждал, скрестив на груди сильные руки.

— Ладно, черт, по рукам, — согласился, наконец, Тонда. — Но с условием, что в доме моем вреда не причинишь ни мне, ни тем, кто мне служит и помогает.

— С-с-соглас-с-сен, — прошипел Демьян в ответ — и они ударили рукой об руку.

Кася подумала, что он подхватит их обоих и понесет по небу, как тогда ее, но Демьян рассмеялся на это:

— Это тебя одну я так унести могу, а вас двоих — не сдюжу. Нет, Кася, все проще, мы на санях поедем.

— А где ты их возьмешь?

Солнце уже задело боком острые еловые верхушки. Туча на востоке закрыла часть неба, запад же алел и золотился. Ни звезд, ни луны видно не было.

— А вот сейчас увидишь!

Демьян свистнул — громко, сильно, и будто порыв ветра налетел. Зашелестели елки, зашумели, посыпались с деревьев мелкие веточки, пригнуло дым почти к самым крышам. Поднялся снеговой вихрь — Кася закрыла лицо от острых снежинок, а когда открыла — стояли перед ней сани такие красивые, какие она представить себе не могла! Блестели серебром, искрились снегом, были тонки — куда там каретке Аники-Вельгемины! В санях была пара коней — тонконогих, белогривых. Кони прядали ушами, били копытами, будто ждали, когда же, когда они тронутся в путь!

Один обернулся — и Кася поняла, что не знает: красиво ей или страшно.

Зубы у коня были острые, глаза горели красным, ноздри раздувались зло.

— Ну что, Кася, с тебя плату сейчас возьму. Садись!

Дзынь — и дернуло ледяным холодом сердце, и стало больно и горько, а потом они с Тондой сели в сани, ледяным ветром по лице хлестнуло — и Кася забыла про боль и горечь, потому что было ей и страшно, и красиво, и хорошо.

Глава третья: Смерть

I

Быстрее ветра летели Демьяновы сани, легче снега неслись вперед, беззвучно — только в ушах свистело от лихого бега, да шелестело рядом крошево льда. Белые кони не касались земли копытами, не звенели на их сбруе бубенцы, не вскрикивал злой хлыст. Молчал возница, молчала Кася, крепко держась за поручень одной рукой, а другой — за Тонду. Даже сквозь рукавицы проникал холод, впивался в кожу острыми своими зубами.

Колдун тоже тихо сидел, низко, почти на дно саней сполз и затаился. В темноте, разбавленной призрачным светом, Кася видела его хмурое лицо.

Сама она не знала, бояться ли ей. Да, страшно было на чертовых конях ехать — и быстро так, голова кружится. Мимо леса, вдоль реки, застывшей подо льдом, по холмам и полям — прочь от темной снежной тучи, идущей следом, дальше и дальше мчались колдовские сани, белые сами, с возницей черным, страшным.

Звезды на небе мигали, алело у кромки небес — там закат догорел и остался последний отблеск, тонкий, как порез.

Непогода все же нагнала их совсем близко к мельнице и дому. Туча закрыла небо, звезды исчезли совсем, стало темно-темно и пошел снег. Его хлопья, мягкие, крупные, падали густо, как будто бы на черном небе кто-то перины взбивал. Снег облепил лицо, набивался в ноздри, Кася глотала его ртом, смаргивала с ресниц. Ей казалось, что она тонет в снегу, захлебывается им, и весь мир стал — снегопад, и сани замедлились, а потом и вовсе остановились.

— Приехали! — сказал Демьян и спрыгнул с козел.

Черно-белая тьма вокруг была непроглядной. Кася вывалилась из саней в