Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

А даже если и шутил — Касе смешно не было.

Разговор на том стих, как если бы ветром свечу задуло. Неуютно стало, пакостно на душе. Кася хотела было тронуть Тонду за рукав, спросить, что дальше делать, но не успела.

— Ну ладно, — примирительно сказал отец Илья и встал. — Отдохнули и хватит. Пойдем, покажешь мне болезную деву.

* * *

Кася снова спрятала косу под шапкой и закуталась потеплее. Вроде недолго у отца Ильи гостили, а уже далеко за полдень перевалило, солнце к закату ползло, золотом окрасило мир вокруг.

Прошли мимо кладбища, спустились по холму — и поднялись по другому. Щетинился лес острыми еловыми кронами, вились над ним черные точки птиц. Дым над избами чуть клонился набок от ветра, на севере виднелась темная низкая туча.

— Буря будет, — сказал отец Илья. — Надо вам домой собираться.

— А если остаться? — спросила Кася.

— А где вы останетесь? — сощурился священник. — В храме задницы морозить? В дом-то вас не пущу и другим не разрешу, приманите еще вашего мертвеца.

От его слов стало холоднее, чем от зимы вокруг. Касю будто промозглым, дующим от реки ветром мазнуло, таким, от которого до костей продрогнуть можно и кажется, что сам вот-вот ледяной коркой покроешься.

— В хлеву или в овине, — ответил Тонда. — В бане, наконец. У бани свои хозяева, меня — и мое, — добавил он, покосившись на Касю, — и от мертвеца сберегут, и от дурного люда.

— Ну, сам смотри, — хмыкнул отец Илья. — А я за своим смотреть буду.

Посреди белого зимнего поля был он похож на большого хорька — тонкий, в черной сутане и выцветшем, потертом тулупе поверх.

Касимиру оставили в доме у травницы-ведьмы, но они до него дойти не успели. У дома старосты собралась толпа, мужики, в основном, и пара баб. Там стояли сани, те самые, на которых Вейко забирал Касю и Тонду с мельницы, и сам Вейко тоже рядом был.

— О, знахарь тут! — воскликнул он со странной, неприятной радостью. — И отец Илья тоже. Стойте! — Вейко замахал руками. — Не надо никуда идти — сами пришли!

— Ну как чуяли!

— Слава богу!

— Отец Илья, смотри-ка, любезный наш. Не с Порожков ли этот?

У крыльца дома на рогожке лежал кто-то. Кася присмотрелась, охнула: мертвец там лежал — тело человека, заледеневшее, страшное в этой своей скованной стужей смерти. Промерзлый кусок плоти, с белой до синевы кожей и слипшимися в сосульки волосами, с инеем на одежде — странно легкой для зимы, будто вышел из дома ненадолго — и так и встретил свою смерть в рубахе и безрукавке, даже без шапки. Босые стопы, выглядывающие из портков, были синюшные, с потемневшими ногтями.

И пахло от него… нет, не только смертью и тленом. Тянуло от него нежитью, сырой могилой, мерзлой землей, запредельным холодом. Слабо тянуло, как будто прицепился этот запах к мертвецу, как чертополох к подолу. А мертв ли он? Кася пригляделась — так, как умела теперь, по-ведьмински: мертв, как есть мертв, мертвее некуда. Но неправильным, немертвым все равно пахло и от этого на душе становилось паскудно и тошно.

Или, может, ей чудится этот запах?

— А вот, значит, и мертвец, про которого твой черт говорил, — прошептал Тонда так тихо, чтобы слышала его только Кася.

А у Каси дыхание перехватило, сердце в груди забилось так, что в горле отдавалось, и губы обожгло ужасом. Она стояла и смотрела, глаза от холода слезились, вода по щекам текла, с подбородка капала, а Кася даже вытереть ее не могла.

— Что же… что же делать-то? Что делать? — шептала она.

Казалось ей, что сейчас отец Илья укажет на нее своим длинным пальцем, скажет, мол, вот она — не убивица, но та, из-за которой человек этот умер, хватайте ее, отведите в лес — пусть жених забирает невесту.

Вроде было такое когда-то, что деву выдавали за лесного хозяина, давно, до того, как господь бог на землю пришел. А есть ли места, где бога не знают? Есть, должны быть — солнце-то не во все уголки заглянуть может, не везде его лучи проникают, так и бог…

— Катаржина, — дернул ее за рукав Тонда. — Кася, ты чего?

А вокруг шептались, и никто на Касю не смотрел. Все говорили о мертвеце, о замерзшем пьянице, уснувшем в сугробе, звали его как-то — не то Увар, не то Усман, не то по-другому, сетовали судьбу, про жену его говорили — и вроде не жалели, а радовались за нее, что сбросила с шеи бремя порченого замужества. И никто не показывал на Касю, никто ее не обвинял.

— Это Богдан? — шепотом спросила она. — Это он сделал?

— Может, — не стал отрицать колдун. — А, может, и правда замерз по пьяному делу. Или…

— Или что?

— Или кому другому попался. Думаешь, только упырь твой до человечьего тепла охочий? Ох, Кутжа, — он назвал ее выдуманным именем — вдруг услышит кто? — и улыбнулся слабо. — Много в мире охотников таких есть…

Вейко оказался рядом, Кася не заметила даже, как он подошел.

— Вот совпадение, да? — спросил он. — Может, он Каську и напугал?

Вейко был по-нелепому весел, будто выдавливал из себя эту веселость, натужную, неуклюжую. Он улыбался, глаза его бегали по сторонам, и за этим всем прятался страх — у страха тоже был запах, Кася его почуяла и знала откуда-то, что это он и есть.

Она моргнула, тряхнула головой.

Солнце скатилось почти к самой кромке леса. Золотой предзакатный свет начал затухать, сменяться сумерками, сизыми, как перо горлицы.

— Вы у нас останетесь, а, знахарь? — спросил Вейко.

Касе показалось, что они еще о чем-то говорили, но она не слышала, пропустила, думая о своем.

— Надо бы к себе, — ответил Тонда.

Он хмурился.

— Эх, на меня не надейся, — вздохнул Вейко с честным, искренним сожалением. — По темноте через твой лес не поеду. Может, все же у нас?

Тонда покачал головой.

— Придумаем что-нибудь. И это, Вейко, — он наклонился к мужику. — Ночью своих не выпускай.

— А что, правду говорят, что нечисть… — удивился Вейко.

— Брешут, — отрезал Тонда. — Но время такое, сам знаешь. Лучше дома посидеть, чем тени своей испугаться — и умереть от страха. Пойдем, Кутжа.

Он потянул Касю за рукав в сторону, подальше от толпы. Их исчезновения никто не заметил, кроме Вейко, даже отец Илья и тот — не обернулся. И хорошо, подумала Кася. А то сказал бы еще раз про то,