Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

— Пойду гляну, кого там принесло, — сказал Тонда.

Он накинул лисью шубу, висевшую у двери, и вышел. Кася помедлила, но выскочила за ним — хоть подслушать, кого там принесло.

В сенях было зябко, а с улицы так вообще тянуло влажным речным холодом, неприятным и липким. Кася прислушалась: голоса Тонды и того, кто приехал, едва долетали до ее ушей. Она различала слова, вылавливала их сквозь лошадиное ржание, топот и собственное дыхание, ставшее отчего-то слишком громким.

— Так это… — сказал приезжий. — За тобой велели ехать, знахарь.

Тонда проворчал что-то.

Ему ответили, но эти слова проглотил всхрап лошади.

— Да тихо ты! Дурная кобыла!

Шлепок. Ругань. Звон бубенцов.

— Так что, знахарь? Поедешь? Или что мне своим сказать?

Кася не услышала, что Тонда ответил. Она вернулась в дом, уложила косу вокруг головы, подвязала платком — а сверху надела старую колдунову шапку, которая тут же на гвозде висела. И когда он вернулся, взлохмаченный и сонный, заявила:

— Я с тобой поеду!

— Вот те на! — ошарашенно развел руками Тонда.

Кася шмыгнула носом.

— Скажусь твоим учеником!

Тонда окинул ее испытывающим взглядом, обошел сбоку, голову склонив, покачал головой. Кася думала — все, откажет. Она готова была в ноги упасть, умолять, голосить — не потому что хотела отсюда выбраться, а потому что поняла, с чего вдруг у Тонды с утра гости.

Потому что Богдан-мертвец добрался до кого-то здесь, в деревнях. А кто его привел? Она, Кася. Значит, нельзя в стороне оставаться, сама же себе не простит.

Колдун же молча открыл сундук, тот, в котором хранил одежду и который Кася недавно перетряхивала. Покопался в нем, бормоча себе под нос “это не то, и это”, и вынырнул, держа в руках безрукавочку из лоскутов и еще одну, совсем новую шапку, валяную, красную, с узорной лентой по краю.

— На вот, — протянул он Касе свои находки. — Приоденься… ученик.

Кася чуть не расплакалась от радости.

В этой одежке она и правда за мальчика-подмастерье легко сошла, возница их, невысокий мужичок, еще не седой, но жизнь поживший, с окладистой бородой и усталыми темными глазами, ничего не заподозрил. Только удивился — откуда, мол?

— Откуда надо, — беззлобно ответил Тонда и они вместе с Касей залезли в сани.

Теплый запах лошадей, сена и капусты, которой тянуло от возницы, успокаивал. Касю будто бы завернули в одеяло, пропитанное домашними запахами, знакомыми, уютными, обычными и от этого на душе стало спокойно и хорошо. Неправильный, чужой мир отступил, отпустил ее из своих острых когтей, и пока они ехали — ох, как было хорошо! Сначала сквозь лес, совсем не такой страшный, как ночью, потом — по полям и перелескам, вдоль реки и через нее, по блестящей зимней дороге, по льду и снегам — звенели бубенцы, морозец ласково щипал за щеки и скрипели полозья, стучали лошадиные копыта. Кася смотрела по сторонам и невольно радовалась ясной синеве неба, снежным искрам, быстрому бегу.

Возница, которого звали Вейко, прямо ни о чем не спрашивал, но болтал много и за этой болтовней будто бы пытался выведать, что же это за ученик у Тонды и откуда он. Говор у него был непривычный, но Кася быстро приноровилась его понимать.

— Тут деревенек-то немного, вдоль реки разбросаны. Мы в Листвянках живем, к востоку ближе — Темная гать, а еще есть Порожек, Козлики и Бортников дол. Тонда наш вон, за день все обойти может. Рядышком стоим, соседствуем.

Кася кивнула, хотя Вейко и не мог этого видеть.

— Был еще Мельничий ручей… — Вейко замялся, поцокал языком. — Но то дела минувшие. Ты лучше скажи, Кутжа, — чужое имя, которым назвалась Кася, прозвучало дико. — Сам-то откуда?

— Из… — начала было она, но поперхнулась.

— Из Черноводья, — ответил за нее Тонда. — Как я сам.

Этого хватило, чтобы Вейко на время замолчал.

— Как жена твоя, Вейко? — спросил Тонда, когда молчание сделалось тяжелым и вязким.

— Потихоньку, господин знахарь, — ответил возница. — Твоими стараниями — поправляется. И ребятеночек не хворает. Глянешь?

— Как пойдет, — Тонда хмурился, оглядываясь по сторонам. — Для начала посмотрим, что с вашей мерзлячкой сделать можно. И можно ли после этого к детям лезть.

Вейко не отозвался. Он пробурчал что-то себе под нос, выругался на лошадей и хлестнул хлыстом по воздуху. Кася подумала, что две лошади в санях — это много для простого знахаря, значит — дело и правда важное.

— Дурные девки, — сказал Вейко сердито и так, чтобы они слышали. — Знают, что время недоброе, а лезут со своими гаданиями… Вот и примерещилось, видать, в ночи что, вот и помешалась. Я своей старшей всыпал по первое число, как узнал, что она тоже ходила, — добавил он — не самодовольно, скорее уж с беспокойством. — Сидит теперь за пряжей дома, злится, но хоть не страшно за нее. Ох, грехи наши… — вздохнул он и присвистнул, прикрикнул на лошадей.

Касе хотелось расспросить подробнее, но она боялась выдать себя или полезть, куда не надо. Поэтому Кася молча слушала.

Тонда покачал головой.

— Будто сам по молодости не искал приключений на зад, — пробормотал он.

— Что? — переспросил Вейко.

— Говорю, по темноте будем возвращаться назад! — ответил Тонда как ни в чем ни бывало.

— Так у нас заночевать можете! Найдем местечко!

— Посмотрим, — ответил колдун и дальше они ехали молча, только Вейко завел какую-то песню, невеселую, тоскливую.

Кася смотрела по сторонам, на чужой лес, на незнакомый мир, и казалось ей, что мир этот присматривается к ней, тянется из-за еловых зарослей, хочет познакомиться. Это было незлое любопытство, но оно пугало, и Кася не выдержала — и отвернулась, замоталась в воротник, прятала в нем нос и, пригревшись, дремала, пока впереди не показались ограды и крыши деревни.

Дома здесь были большие, на всю семью. Резные столбы у крылец, резные наличники, коньки, украшения на крышах — все крашено белым, похоже на кружева. Где птицы дивные на стенах нарисованы, где — звери, цветы и ягоды. Богатая, красивая деревня, ухоженная: снег расчищен, прибрано все.

Сани остановились у одного из домов на окраине, маленького, будто вросшего в снег по самые окна. Из трубы поднимался дым. Хлипкий заборчик из серых досочек отгораживал двор, на столбиках, торчащих из снега, висели битые горшки и даже козий череп.

— К колдунье отвезли? — спросил Тонда.

— А куда еще? — сказал Вейко и слез с козел, пошел к крыльцу. — Сейчас, проверю, не померла ли.

Кася с Тондой вылезли из саней. Ноги затекли в поездке и Кася немного походила туда-сюда, осматриваясь.

Деревня стояла на