Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

— Нет, — сказал вдруг Демьян, забыв про начавшуюся перепалку.

— А ты откуда знаешь? — покосился на него Тонда.

Демьян расплылся в улыбке — на мальчишеском лице она смотрелась чужеродно, страшно.

— А я спроси-ил, — сказал он. — Ух, как спросил.

Глаза его блеснули огнем.

— Я и за Богуславу Кирилловну спросил. Так спросил, что Жданка-ведьма долго теперь сорочий клюв из дома не высунет! И прислужничка ее подрал, как следует, паскудника такого! Будет знать, как моим людям вредить!

Кася снова вздрогнула, почему-то подумав о том, как именно он мог спрашивать. Было ей жалко Ждану — и все равно, зашевелилось будто бы в душе что-то темное, злое, гадкое. Что-то, что думало, мол, так ей и надо, сорочьей ведьме, пусть бы все ее зубы жемчужные черт повыбивал!

От этих мыслей стало и страшно, и мерзко от самой себя. Начнешь так думать — и ничем не лучше Жданы сделаешься!

— Да и незачем ей, — добавил черт — уже не так злобно. — Жданка у вас в городке сидит и жирует, а Богдан твой помер в чужой земле. Не в ведьме дело, а в тебе, Кася. Может, дарил тебе что?

— Бусину алую, — кивнула Кася.

— Она у тебя с собой? — спросил Тонда. — Долго ее носила?

Кася провела рукой по шее и покачала головой, нет, мол, не с собой. Цепочка с иконкой слетела с нее ночью, когда Демьян перенес их сюда, а бусину Кася… А бусину Кася в шкатулке хранила, боялась потерять. И не надевала почти, так, летом немного.

— Я его вернуться просила, — выдохнула Кася. — Когда прощались. Не знала, что сказать, и сказала, мол, возвращайся. А что еще было делать?! Он так смотрел, будто любит без меры. Обещал, что как вернется — замуж позовет.

Колдун и черт переглянулись.

Демьян хмыкнул ехидно.

Тонда лишь покачал головой.

— Может, Катаржина, в этом и дело, — сказал он. — Ты просила вернуться, он и вернулся. Думает, что ты его любишь и что он тебя любит, вот он за тобой и ходит, от любви мается, с собой зовет…

Кася подумала про мертвого Богдана у озера, про холод, идущий от него, про слова его страшные. Про каплю крови тоже подумала.

— Так разве ж любовь это? — спросила она горько. — Страх это, а не любовь. Боль страшная, голод безмерный, тоска темная.

Тонда посмотрел на нее как-то по-новому, будто бы разглядел в Касе кого-то другого.

— Верно, Катаржина, — кивнул он. — Тоска темная, голод безмерный — это то, что от любви осталось, когда сердце в могиле сгнило, — Тонда усмехнулся, тоже горько. — Злость и боль, тоска и голод — удел мертвеца. И то, что он любил прежде, он хочет забрать с собой в темноту, а тех, кого любил, сожрать. Потому к тебе идет.

Тонда вздохнул и взял в руку деревянного волчка.

— Даже если и осталось в нем прежнее, человеческое, мертвый голод будет расти, — сказал он. — Хорошо, что ты понимаешь: уже не Богдан это. А то, знаешь, бывало, что в мертвеце родных видели, ждали их, тосковали — и мертвецы являлись. Ничем хорошим это не заканчивалось, — он поднял на Касю взгляд, посмотрел пристально. — Злая сила — любовь, хуже иной волшбы.

Кася не знала, что ответить. Демьян тоже притих, даже сжался весь, в сторону колдуна не смотрел — взгляд его бегал по всей избе, с печи — на ставни, со ставень — на потолок, с потолка — на полати.

— Что же мне делать? — спросила Кася. — Бежать и прятаться? Сколько он за мной ходить будет: пока я не умру или пока не истлеет весь?!

Она чувствовала, что вот-вот снова заплачет — от страха, несправедливости и от того, что любовь — она вот в такое превращается, в голод, страх и тоску. Будь дело в бусинке — она б ее выкинула, не задумываясь. Будь между ними с Богданом что-то большее, чем летние встречи, обещание какое или еще что — и Кася бы сказала себе, что сама виновата. Будь в самой Касе любви чуть больше, думай она о Богдане, как о том, кого хотела бы ждать, может, знала бы она сейчас, что чувствовать. Но Кася не знала и потому сидела, замерев, и только слезы по лицу текли.

Жалко ей было саму себя, матушку с батюшкой тоже, а уже потом — Богдана. Но и его тоже жалко было. Никому такого не пожелаешь — упырем стать, маяться после смерти, черным голодом мучаться.

Тонда тоже молчал. Он так и не ответил на ее вопрос, снова задумался, снова сидел и постукивал пальцами о стол. То ли ждал чего-то, то ли не знал, что сказать.

В печи потрескивали дрова, домовой ворчал, но уже тише, будто бы смирился с чертом в гостях. Сам Демьян тоже притих, голову в плечи вжал и был сейчас похож на злого старика, запертого в мальчишеском теле.

— Ходить будет — пока срок его не выйдет по миру ходить, — сказал Тонда, наконец. — Кто знает, сколько ему отмерено еще было: пять лет, десять, все пятьдесят.

Кася представила себя монахиней в монастыре святой Серафимы, старушкой уже, которая по ночам вслушивается в темноту — не ходит ли за монастырской стеной мертвый жених? Не зовет ли?

— Но есть способы заложного если не упокоить, то остановить. Отвадить, — сказал колдун. — Для этого надо лежку найти и тело.

Кася содрогнулась от мысли, что нужно к упырю в пасть лезть, но кивнула, мол, слушает.

— Если похоронили его, будет могила, если не успели — то яма может быть, чужая могила, покинутая изба с глубоким подполом. Что нашел, там и остался. Главное, чтобы днем там темень стояла. Он же только ночью вылезает, днем спит, сил набирается и от солнца прячется.

— И что же, — спросила Кася, вспомнив, что бабушка рассказывала. — Надо будет колом ему грудь проткнуть? Или голову отсечь и в ноги положить?

Тонда рассмеялся, но как-то невесело.

— И так можно, — сказал он. — И сжечь можно. И просто вниз головой зарыть. Или колдовством запереть понадежнее. Молитвой тоже запереть можно, если найти попа, который такое умеет.

— А ты таких знаешь? — спросила Кася.

— Знаю, — кивнул Тонда и посмотрел на черта. — И могу о помощи попросить. Но прежде надо Богданову могилу найти… или не могилу.

— Что ты смотришь на меня? — спросил Демьян. — Люб тебе, что ли?

— А то и смотрю, что смекаю: сможешь ли отследить мертвеца, если снова явится?

Демьян вскинул подбородок:

— Смогу! — фыркнул он. —