Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

И как он пришел сюда? Как добрался так быстро? Что за сила заставляет его, с дырой в груди, с разбитым лицом, двигаться и говорить?

— Глупый, — сказала Кася, когда оказалась рядом с Богданом. — Ты и так мертв.

Она протянула руку и коснулась его щеки, той, которая не была искалечена. Кожа Богдана была холодной, как будто бы наст ладонью трогаешь, шершавый и хрупкий.

Богдан прикрыл глаз, прильнул к ее руке, схватил за запястье — такие холодные, холодные пальцы, такая крепкая хватка, будто железным обручем руку сжало!

— Я не мертв, Кася, — прошептал он. — Но и не жив. Пойдем со мной, — он перехватил ее руку и дернул на себя. — Пойдем, пойдем! Поможешь мне отогреться!

Он потащил ее за собой, а Кася уперлась ногами, как могла, не двинулась с места.

— Пойдешь со мной! — прорычал Богдан и дернул ее сильнее.

Ласка исчезла из его голоса. Все человеческое, что еще оставалось, исчезло. Перед Касей стоял злой, голодный мертвец, руку ее сжимал крепко, скалил белые зубы. Не было в нем ни жалости, ни любви, только голод колючий смотрел на Касю из мертвого глаза.

— Не пойду! — крикнула Кася.

Она упала в снег, ударилась коленями о ледяной слой, руку вывернуло до хруста почти. Слезы текли из глаз и тут же замерзали, щеки жгло, нижняя губа треснула — брызнула кровь.

Богдан замер, как будто одумался, осознал что-то. Он поднял Касю за плечи, сжал так крепко, что даже если бы ноги подкосились — она не упала бы. Провел пальцем по губе, смахнул кровавую капельку — и поднес ее к своим губам.

— Тем и спасешь, — сказал он. — Любовью своей и кровью горячей…

Лицо его было близко-близко, мертвое лицо и страшное, и ладонь лежала у Каси на затылке — как тогда, летом, у ручья. Когда он был жив, а она беззаботна, и было тепло, и пахло летом, а не падалью, и птицы пели, а не ветер холодный свистел. Ох, как больно стало от этого!

Кася привстала на носочки и обняла Богдана — что сугроб, такой же ледяной и неподвижный.

— Касенька, — услышала она его голос.

Ярость исчезла, вернулась ласка. Внутри у Богдана что-то щелкнуло, заклокотало. Крепкие мертвые руки обхватили Касю, притянули ближе.

— Мертвое сердце не бьется, Кася, а твое скачет, что птичка малая.

Кася смотрела на избу Тонды, высматривала, не вернулся ли колдун, не мелькнет ли на крыльце белый кот-домовой, не придет ли помощь.

— Мертвая кровь не греет, Кася, а твоя горяча.

Святая Серафима, помоги мне, подумала Кася. Святой Христофор, защити меня. Святая Маржана, отведи беду.

Она прикусила лопнувшую губу, кровь брызнула в рот, солоно стало, больно. Эта боль не давала Касе потеряться в темноте.

— Не живой я, Кася, и не мертвец. Помоги мне, любимая, спаси меня.

Святой Петр, сбереги. Святая Анна, сил дай мне.

— Не хочу я так, Кася… Не могу так больше! Страшно одному в чужой земле спать…

И руки его сжались сильнее, у Каси ребра едва не треснули от этих объятий.

Святой Демьян…

— ДЕМЬЯН! — закричала она, заметив у крыльца кого-то маленького, черного.

Черного, страшного… Не страшнее, чем ходячий мертвец!

И раздался в воздухе низкий собачий лай, злобный рык, топот лап.

Из-за холмика, покрытого снегом, выскочил пес, большой, как теленок, весь черный — только глаза огнем горят и клыки блестят в темноте. Бросился к ним — и Богдан отскочил, оттолкнул Касю — та упала в снег.

— Ах, вот, как ты! Вот как ты со мной! — крикнул Богдан зло и сплюнул в снег — чем-то темным, гнилым, таким, что снег прожгло и дымилось зловонно.

Пес рычал, прижимался к земле, грозясь прыгнуть. Он оказался между Касей и мертвецом, заслонил Касю собой.

Закат погас. Солнце скрылось за лесом и не осталось даже тлеющей огненной кромки. Темнота стала густой, как деготь. Богдан в ней казался тенью, тяжелой и страшной. Он отступал в темноту глубже и глубже, пока не скрылся в ней, не слился с нею.

И только тогда Демьян обернулся мальчишкой.

— Касенька, — сказал он взрослым голосом и сверкнул зло глазами. — Ни на день тебя оставить нельзя! Пойдем, а то на носу сосулька вырастет. Вон, колдун твой возвращается уже, познакомишь нас.

Глава вторая: Мертвец

I

— Я ведро утопила, — сказала Кася.

— Ну утопила и утопила, — пожал плечами Тонда. — Не о том думаешь, Катаржина.

Сегодня он не с носками сидел, а вырезал из деревяшек зверят: на столе сидели зайцы, белочка и спал маленький медведик. В руках у Тонды рождался волчок.

Кася хлюпнула носом. Плакать она уже перестала, но ее все еще колотило, а из носа лилось. Демьян сидел рядом и зыркал исподлобья на колдуна. Он выглядел как мальчишка, босой, в простой рубахе с косым воротом и чумазым носом.

— Достану твое ведро завтра, госпожа, — сказал черт тихо. — Не переживай.

Тонда цокнул языком, покачал головой, посмотрел на волчка, сощурив глаз, получается ли, что хотел.

Домовой прятался. Демьяна он возненавидел страшно, шипел, когда тот в дом зашел, успокоиться не мог. Теперь ворчал из-за печки, но не как на Касю, а по-злобному.

Тонда тоже хмурился.

Черта он впустил в дом с явной неохотой, и Кася из-за этого тоже переживала.

— Ну что, колдун, посмотрел на мертвеца-то? — спросил Демьян и вытер нос ладонью.

— Посмотрел, — ответил Тонда, не отрываясь от волчка.

Резец его легко скользил по дереву, вырисовывая на шкуре неровности-ворсинки.

— И что скажешь?

Тонда снова покачал головой и плотно сомкнул губы. Он не хотел отвечать, Кася и видела это, и чуяла. Тонда был то ли зол, то ли просто закрылся вдруг: может, потому что она привела в его дом черта, может — потому что у него там, в деревнях, что-то не заладилось.

— Поставь воду греться, Катаржина, — сказал колдун, не поднимая на нее взгляд. — Травы завари. И кашу из печи достань.

Голос его звучал резче, чем раньше. Кася смутилась еще больше, покраснела вся, но просьбу выполнила.

— Чего ты две ложки достала, а я что, не буду? — возмутился Демьян, когда она поставила горшок с кашей на стол и положила рядом две деревянные ложки. Наверное, их тоже Тонда вырезал. — На меня тоже давай!

— Я думала, ты человеческую еду не ешь, — прошептала Кася.

— Пффф! Как же!

— Тихо вам! — рявкнул на них Тонда.

Он отложил в сторону и нож, и почти законченного волчка — встопорщенного, оскаленного, злого.

— Разгалделись хуже сорок!