Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

были небольшие, с ловкими, длинноватыми пальцами, запястья — тонкие, но жилистые. На мизинце одном Тонда носил скромный перстенек-печатку, Кася такие у отца и у других купцов видела.

— Хочешь в баню, Катаржина? — спросил вдруг Колдун.

— В баню? — не поняла она.

— Ну, да. Как там, в сказках, правильно? Пришел молодец в избу к старой ведьме, а та его напоила, накормила, в бане попарила и только потом начала разговоры вести. Вот я за ведьму буду, ты — за молодца. Заодно если прицепилась к тебе дрянь еще какая — в бане ее и смоешь. Пойдешь?

Кася растерянно кивнула.

Шутил колдун или нет — она не знала. Может, и правда, так положено: просителей в баню отправлять, чтобы смыли с себя грязь и пот дорожный, а с ним — все то дурное, что к ним прицепилось.

Колдун снова головой тряхнул, посмотрел на Касю из-за свесившихся на лицо прядей, как зверек из-за куста:

— Если думаешь, что обижу, — сказал он вкрадчиво, — то не обижу, слово даю. Негоже обижать тех, с кем кров и хлеб разделил.

Кася вспомнила Ждану. И Казимира тоже, Казимира, которого сама же Ждана прокляла, хотя хлеб делила с ним не раз.

— Боюсь, — честно сказала Кася. — Но ничего же не поделаешь, раз я тут оказалась.

— И правда, — сказал колдун. — Ничего не поделаешь. Пойдем, покажу тебе все, а как вымоешься — там и поговорим, зачем ты пришла. Не только ведь ради проклятия, прав я?

Прав, подумала Кася, глядя ему в глаза — умные, светлые, вроде повеселевшие — но веселье это было только для нее, для Каси, напускное. И под ним прятались темнота и тоска вроде тех, что поселились в самой Касе, недавно, когда снег только выпал, когда сначала Василинки не стало — а потом и остальная Касина жизнь раскололась, как глиняная миска, по которой ударили молотком.

* * *

К бане, стоящей за избой, вела узкая расчищенная от снега тропинка. На крыльце лежали дрова, а в тесных, двоим людям едва развернуться, сенях стояли ведра, кадки и даже маленькая бочка.

Тонда разжег огонь, принес два ведра воды и простыни, показал, где мыло, где гребень, где что. Еще Тонда оставил Касе склянку с чем-то темным, как густой травяной настой, и велел первым делом развести ее в черпаке с водой и ополоснуть этим волосы.

— Зачем? — спросила Кася.

— Чтоб еще какое проклятье не прилипло, — ответил колдун.

Касе показалось, что он смущался не меньше, чем она сама.

— Напугаешься чего — кричи, — сказал Тонда и ушел, буркнув себе под нос что-то вроде “хотя чего тут пугаться”.

Кася огляделась.

Темная банька была крошечной, как клетушка, в которой во дворе у Томаша хранили метлы и грабли, чтобы прибираться в садике. Ни парной здесь не было, ни большой печи: только маленькая лавка, выложенный камнями очаг в углу и светец для лучин. Под самым потолком в бревне было вырублено окошко, сейчас закрытое задвижкой, чтобы не проникал холод. На стенах висели веники, ковшики и мешочек с вещами Тонды — в него Кася не стала заглядывать.

Она стянула чужую рубаху, вылезла из портков и, стоя босиком на гладком, теплом полу, начала расплетать косу. От жаркого влажного воздуха кожа зачесалась, на ней выступила грязь и Кася порадовалась, что согласилась на баню.

Она сделала так, как ей велели: расчесала волосы гребнем, ополоснула их колдовской смесью, на всякий случай прошептала про себя молитву от сглаза, которой научилась от Ясны. А потом с наслаждением грелась и отмывалась, терла себя жесткой тряпицей с душистым травяным мылом, сидела на лавке, вдыхая тепло, чувствуя, как телу становится лучше и легче. И так долго просидела, что раздался стук в дверь.

— Иду я, иду! — крикнула Кася, надеясь, что ее услышат.

— Хорошо! — отозвался колдун так же громко. — А то я боялся, что тебя банник к себе утащил!

Кася фыркнула. Не было здесь банника — вообще никого такого не было, она бы почуяла. Она же ведьма.

Назад Кася шла, закутавшись в тулуп и обернув волосы в два платка. Ночь стояла ясная, холодная до искрящейся чистоты. Дышать ею после бани было сладко, будто холод этот вымораживал все то, что не взяли горячий пар и мыльная вода.

Под ногами поскрипывал примятый снег, над головой сияли полузнакомые звезды. Из трубы мельничьего дома поднимался в небо дым. Блестело льдом озерцо, чернела мельница и полынья рядом с ней. И было не страшно: Кася вспомнила, как прошлой ночью в лесу боялась, как впивался в спину злой чужой взгляд. Тут его не было. И Богдана-мертвеца не было — может, не нашел ее? Или колдовской дом окружен колдовской же защитой?

Кася поднялась по ступенькам и раскрыла дверь.

Тонда сидел за столом и при свете лучинки сосредоточенно вывязывал на спицах носок.

Светлая шерстяная нить тянулась к корзине с клубком, кот-домовой следил за ней, сидя рядом с хозяином на лавке, но трогать не смел.

В печи потрескивал огонь. Заслонка была чуть сдвинута.

Кася сняла с головы платок, подвинула скамеечку поближе к устью и рядом с живым огнем стала перебирать пряди, сушить их.

— Ну что, Катаржина, — сказал Тонда, не отрываясь от своей работы. — Расскажешь мне, как оказалась здесь?

— Черт принес, — честно ответила Кася.

Она не видела смысла врать тому, от кого ждет помощи.

— Черти они такие, — согласился Тонда. — Заносят, бывает, черт знает куда.

Кася усмехнулась.

— Я сама его попросила. А к тебе он принес, потому что ему то сказал господин Казимир Кирьяновский.

Мерный стук деревянных спиц друг от друга на мгновение стих.

— И как там дядька Казя? — со странной, горчащей усмешкой в голосе. — Живой?

— Не знаю, — ответила Кася. — Когда видела в последний раз — живой был. Меня ведьма прокляла за то, что сняла с него другое ее проклятие.

Тонда цокнул языком.

— Живучий он. Выкарабкается.

Прозвучало это едко, но по-доброму.

— Но я не за тем к тебе, — сказала Кася. — Не за тем, чтобы то проклятие снять.

Она посмотрела внутрь печи, туда, где сквозь узкую щелочку у края заслонки виднелись огненные всполохи, и вздохнула.

Лицо пылало то ли от жара, от ли от того, что у Каси было внутри: и страх, и ярость, и смущение, и чего там только не было, на сердце-то. С чего бы начать, чтобы объяснить все Тонде?

— Я не хотела быть ведьмой, — сказала Кася. — И с чертом не собиралась связываться. Но нажила себе врага — другую ведьму, потому что