Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

— Довольна, девка дурная? — прошипел он, когда они вывалились из леса. — Что, никто не учил, что в лесу свои хозяева живут?!

Кася покачала головой, всхлипнула:

— П-п-прости, пожалуйста, чертушко… — взмолилась она.

— Головой думай, прежде, чем в ночи орать. Пойдем, пришли почти. Кто бы там ни был, сюда уже не сунется.

Касе показалось, что он обернулся через плечо, поморщился, но она не стала об этом думать. Не надо об этом думать, не надо. О другом думай. О том, что там за колдун, куда ее черт завел. Чтобы не так страшно было, не пронизывало страхом до самых кишок, не подпрыгивало сердце к горлу, не казалась Кася сама себе загнанным зверьком, почуявшим хищника.

Лес скатывался с холма и замирал у самого берега небольшой реки, такой быстрой, что сейчас, в Святочные морозы, она подо льдом тихо-тихо журчала. Кое-где у берега виднелись черные, плохо замерзшие места, на которые, понимала Кася, лучше не ступать. Черт вел ее по бережку, по нетронутому следами снегу, мимо оградки, наметившей чье-то поле, прямо к чернеющей в ночи мельнице и домику мельника, из трубы которого поднималась тоненькая струйка дыма.

Мельница была небольшой, деревянной, колесо ее не шевелилось, погруженное в незастывшую воду. Журчание реки здесь слышалось сильнее, большая черная полынья полумесяцем огибала берег. В нее уходили мостки, а к ним прямо от крыльца вела расчищенная тропка.

— Давай, — сказал черт. — Иди. Доставил я тебя к колдуну Тонде, как попросил господин Кирьяновский. Лучшей помощи не было, госпожа Катаржина, это я тебе как черт могу сказать. Постучи в дверь и попроси ночлег и укрытие…

— А ты? — Кася посмотрела на него.

— А я попытаюсь спасти господина Кирьяновского от сорочьей ведьмы, — ответил Демьян.

— Из человеколюбия? — спросила Кася едко.

— Из него самого, — ответил он. — Бывай, Кася, вернусь за тобой так скоро, как смогу.

Он превратился в черного, страшного и исчез, нырнул в какую-то тень, а Кася, поежившись от холода и накатившего снова страха, побрела к домику мельника.

Крыльцо было чисто выметенным, не скрипело даже. И дорожка к нему шла притоптанная, убранная. Кася поднялась по ступенькам, заколотила в дверь, окликнула хозяина:

— Есть ли кто дома?

Ответа не было — и она попыталась войти, но дверь была заперта и не поддавалась, а, может, у Каси уже не было сил, чтобы ее сдвинуть.

Кася заколотила еще, спустилась — ударила в ставни, снова крикнула — домик молчал, только дымом пахло, едой. Кто-то был там, прятался и то ли не желал, то ли не мог открыть ей.

Кася села на крыльцо, обхватив руками колени, и поняла, что никуда больше не сдвинется. Усталость, тяжелая, как мельничный жернов, навалилась на нее, сжала в медвежьих объятиях. Кася могла бы заснуть прямо здесь, на крыльце, если бы могла спать, но проклятие мешало ей, выдергивало из сна, стоило ей хоть чуть-чуть в него погрузиться.

А еще было холодно. Месяц скрылся, ночь сделалась беспросветно черной, рядом с водой мороз стал промозглым, еще более злым, чем в лесу или — Кася вздохнула — в небе, когда они с Демьяном летели сюда. Кася дрожала, плакать уже не могла — только стучала зубами от холода и обнимала себя, пытаясь как-то согреться.

Когда она подумала, что проще было бы умереть — от сорочьих ли когтей, в объятиях Богдана или там, в лесу, рядом с останками лося — раздались шаги, глухо ударилось дерево о дерево и дверь, наконец, открылась.

Часть третья: Ведьма Глава первая: Колдун

На море на морияне сидит птица-веретеница,

Всяк ее боится,

Никто от нее не отвертится:

Ни царь, ни царица, ни красная девица.

Умер у одной женщины муж. Одну ее оставил на свете, детей не подарил. Дело было к зиме уже: холода на носу, голодное время. Похоронила она мужа, погоревала, делать нечего, надо как-то дальше жить. Ушла она к сестре мужа в дом, а та с характером: то подай, то принеси, ворчит, ругается на лишний рот, хотя сама звала. Тяжело вдове жилось, сердце горем сковало, черным, как могильная земля.

Росло это горе, спать не давало, цвет из волос выело, глаза слезами залило.

Наступила зима, замерзла река, оделся лес в белое. Морозы пошли трескучие, злые. Покойники в гробах инеем покрылись, птицы с неба падали мертвые. На улицу выйти страшно — слюна во рту застывает. В избе тоже холодно, не хватает печного тепла до утра, дрова горят быстро — надо за ними еще идти.

А кто пойдет?

Вдова сама вызвалась. Вышла утром, вокруг — белое-белое все, дымка над землей поднимается, солнце ее золотит. Лес весь в инее, снег лежит мягкий, как пух, искрится, смотреть больно.

Тихо кругом, только деревья поскрипывают, шелестят ветками, разговаривают.

Идет вдова и плачет: одна на свете осталась, никого у нее нет.

Говорит:

— Ох, ты горе мое горючее, как полынь горькое, одно ты у меня осталось! Понесу тебя, как ребеночка, у самого сердца, буду тебе песни петь, буду баюкать, авось вырастешь — и съешь меня.

А горе у нее внутри лежит — и холодно вдове не от мороза, а от того, как она несчастна.

Набрала она хвороста вязанку, устала. Села на поваленное дерево, достала из кармана сверток с хлебом, а тот замерз насквозь. Сидит вдова тихо, как мертвая, только пар изо рта идет и слезы льются, застывают на холоде.

Солнце по небу катится, день зимний недолог — вот и сумерки скоро.

А в сумерках по лесу идет мороз-хозяин молодой. Кудри у него белые, кафтан серебряный, богатств немеряно, сам красивый и злой. Стукнет посохом по дереву — то от корней до кроны промерзнет, со всеми птицами в гнездах, белками в дуплах, зверьками в корнях. Встретит лисицу — подует и умрет лиса, шубка инеем покроется, а морозу весело так, хорошо ему.

Видит он — сидит на поляне женщина, молодая еще, шапку поправил и говорит:

— Вот те на! Человечица в моем лесу! Сидит, не улыбается, не здоровается с хозяином.

Вдова посмотрела на него, улыбнулась слабо:

— Здравствуй, молодец, здравствуй.

Мороз ближе подходит, посохом по снегу водит, спрашивает:

— И тепло ли тебе, молодица, в зимнем лесу сидеть? Без огонька, без уголечка, без друга милого?

— Холодно, — говорит вдова. — Очень холодно мне, сил нет.

Мороз фыркает, нос точеный задирает, губы кривит.

— Ах, вот как! А так, молодица, теплее стало?

Спрашивает —