Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

в силах пошевелиться. Мнимый мертвец с клыками из репы вдруг дернулся, схватился за грудь, посмотрел на Касю в ужасе и страшно захрипел. Рот его открывался и закрывался, как будто бы силился он что-то сказать, но уже не мог.

Богдан был здесь, его длинная черная тень лежала на белом снегу, и выл ветер в вышине, и шелестела поземка:

— Не уйдеш-ш-шь… Не уйдеш-ш-шь…

Молодой месяц смеялся на черном небе, потешался над мнимым мертвецом, который стал просто мертвецом и упал на снег безвольным комом неживой, но еще теплой плоти:

— Был-был — а нету больше!

— Что же ты, невестушка, с другим милуешься? — спросил Богдан тихо, как ветер прошуршал в сухой полыни.

Кася застыла столбом, задрожала, как та полынь под ветром.

— Беги! — крикнула девица-ведьма и тут же закашлялась, запнулась на полшаге, упала на землю и схватилась за горло. — Беги от него, милая!

И во второй раз сегодня Кася послушалась — и побежала.

Она не помнила, как перепрыгнула через забор, как скатилась вниз по насыпи, как увязла в глубоком, рыхлом снегу, покрывающем поле. Кася думала только о том, что ей нужно — куда?! — к черту, в заброшенный овин на той стороне поля, и бежала туда, задыхаясь от холода и от бега.

Над ее головой смеялись, звенели звезды, ухмылялся месяц. Поземка бросалась под ноги, ледяной порывистый ветер ударял по лицу, мешал идти вперед. Весь этот зимний мир, искаженный колдовством, противился Касиной воле — но помогал мертвецу, который гнался за ней.

Кася остановилась на тропе, рассекающей поле, оглянулась. Богдан стоял в трех шагах от нее, не двигался, только смотрел.

— Чего тебе надо?! — зло выкрикнула Кася.

Она боялась, но злость была сильнее страха во много-много раз.

Рассыпались звездные искры вокруг, замерцал снег.

— Ты мне нужна, Касенька…

Завыл одиноко ветер над полем.

— Холодно мне, Касенька, горько одному в чужой земле…

Взвилась поземка, до колен Касе достала.

— Пойдем со мной, родная моя… Пойдем…

— Да я лучше к черту пойду, чем с тобой! — вырвалось у Каси — и все вдруг изменилось.

Стало тихо, серебристый звон и шелест исчезли, звезды на небе затаились и месяц стал будто бы просто месяцем, перестал смеяться над Касей. И ветер стих, и поземка улеглась, но темнота над головой и тени под ногами будто бы гуще стали. Не исчез колдовской мир вокруг Каси, но изменился, пострашнел.

В спину Касе уперся чей-то колючий взгляд, голова закружилась и через миг стоял рядом перед ней Демьянка, ухмылялся, подбородок задирал, сам маленький — а страшный такой, что Кася пожалела о своих словах.

Неслышная тень пронеслась над головой, махнули мягкие крылья. Филин упал на Богдана сверху, вцепился когтями в плечо, заколотил крыльями. Они оба повалились в снег, Богдан исчез, будто под землю ушел или поземкой рассыпался, а Казимир заворочался. Было ему хуже после стычки с Жданой, повязка слетела, обнажив пустую черную глазницу и страшный ожог на половину лица.

— К Тонде, к Тонде ее отнеси! За Полесские земли! — хрипло крикнул Казимир, пытаясь подняться. — К мельнице на берегу Варты!

Был он сейчас, как большой неуклюжий жук, упавший в миску с медом и увязший в нем лапами.

— Скажи, что Казимир Кирьяновский просит его оплатить долг помощью госпоже Катаржине! Кася, запомнила? Я прошу его рассчитаться помощью тебе!

Демьян подошел к ней, встал рядышком, дернул за руку — рукавица давно слетела и прикосновение к ладони чертовых горяченных пальцев обожгло. Кася поняла, что замерзла страшно, что колени у нее дрожат, что пальцев на ногах она не чувствует совсем, а на руках — еле шевелятся. Что губы потрескались, что глаза слезятся, что в голове будто кузнечный молот ухает, а платок спозл и в уши мороз дышит страшным холодом.

— Ну, госпожа Катаржина, — маленький Демьян поднял на нее колючий взгляд — в темноте сверкнули будто алые огоньки. — Куда тебя отнести? Выбирай! Могу к батюшке доставить. Могу — к стенам монастыря святой Серафимы, грехи замаливать. Могу попробовать жениха твоего найти, посмотришь, как он без тебя поживает, — черт коротко рассмеялся. — Но это если мы его найдем. А могу, как господин Кирьяновский просит, к одному колдуну. У него управа на твою напасть найдется, не бойся.

— Откуда знаешь? — просипела Кася.

— А я все знаю, — усмехнулся Демьян. — И про тебя, и про Богдана теперь знаю. И про Ждану. И про господина Кирьяновского, — он перевел взгляд на Казимира, который корчился от кашля на снегу. — И про колдуна Тонду, что на мельнице живет, тоже слышал.

Белый снег, черные тени. Алый отблеск в глазах черта. Касин платок в ночи — тоже алый, что кровь, на снег пролитая.

— А что ты возьмешь за помощь? — спросила Кася.

— Душу твою. Кусочек ма-а-аленький, — черт показал щепотку мальчишескими пальцами. — Не бойся, еще останется.

На снег села сорока, потом другая.

— Думай, Кася, решай, — прошелестел голос Демьяна, не мальчишеский, а тот, другой.

Жаркий, страшный, от которого в груди сердце екает и язык во рту немеет.

Она увидела Ждану в рогатой кичке, в бусах и платках, раскинувшую руки, как сорочьи крылья. Блестели глаза ведьмы, зубы-жемчуга белели в широкой улыбке, и было в ней человеческого сейчас меньше, чем в Богдане-мертвеце.

— Помоги мне, Демьян! — выдохнула Кася. — Наилучшим способом помоги!

— Будет сделано, госпожа Катаржина, — с мальчишеским весельем ответил черт и мир вокруг закружился.

II

Мир перевернулся с ног на голову, закружились звезды, засвистел в ушах ветер. Стало холодно, звонко и ярко. Под ногами распростерлась бездонная темнота, а над головою — о, над головою танцевали созвездия и месяц молодой, двурогий, подмигивали Касе из-за кружевных облаков.

— Как красиво… — выдохнула она, и тот, кто нес ее по этому пути, большой, черный и страшный, усмехнулся.

Проносились мимо леса, заснеженные поля и болота, блеснуло зеркалом полузамерзшее озеро, белокаменный город на его берегу стоял, мигал огнями на стенах. Спали деревни под снегом, чернели в реках полыньи. Бежали волки по белому полю, крошечные точки на серебряном снегу. Сияли далеко на севере зеленые всполохи: красивые, неведомые, страшные, переливались огнями, как драгоценные камни.

— Что это? — не спросила — подумала Кася.

— Северная корона, — ответил большой, черный и страшный глухо. — Небеса сияют.

— А почему?

— А потому что чудо божье!

Они поднялись высоко-высоко, так высоко, что Касе показалось — видит она весь мир, и чернеющую громаду моря на западе, и высокие скалы на востоке. Выше она оказалась, чем птицы летают, выше, чем облака ходят, и месяц стал близок — руку протяни