Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

— как засмеялась злым, яростным смехом, мол, вот так осмелела девица-синица! Вот так набралась дерзости! Смотри у нас, придет хозяйка — поставит на место, превратит в пичугу — посадит в клетку, а то и хуже что сделает. Другие сороки подхватили этот смех-стрекот, запрыгали на тонких когтистых лапах, закачали хвостами — как девицы в хороводе затанцевали.

Кася подняла с земли льдинку — и бросила в них.

Противные! Поганые птицы! Воровки!

Сороки слетели с забора, исчезли в ночи, только доносился откуда-то издалека их хриплый стрекочущий смех.

Темнота стала гуще, тишина — прозрачней. Заскрипел снег под чьими-то шагами, засмеялись звезды, зазвенели в темном небе. Зимняя ночь стала похожа на один из тех снов, которые Кася видела, на бабушкину сказку о девушке, ведьме и черте.

Что-то ухнуло, над головой Каси мелькнула большая мягкая тень — и вместо сорок на забор сел филин. Большой такой, мягкий, как пушистый кот, с когтистыми лапами и с одним только круглым желтым глазом. Филин смотрел на Касю, а Кася на него, а потом он раскинул крылья — такие огромные, что обнять тебя могут! — замахал ими яростно. В воздух поднялась серебристая снежная крошка. Филин зашипел, Кася обернулась — и увидела Ждану.

Стояла она, вся в холодном сиянии, как тогда, у бабушки на крыльце, и улыбалась жемчужно. Блестели бусы на шее — множество нитей, и знала Кася, что за цветным стеклом и каменьями прячутся косточки, птичьи и дитячьи. Улыбалась Ждана, но смотрела не на Касю, а за спину ее, на филина.

Кася тоже посмотрела.

— Ой…

Вместо филина стоял на снегу у забора Казимир. Был он сгорблен, будто согнуло его болезнью, повязка все еще закрывала половину головы.

— Катаржина, — тихо сказал Казимир — что поземка прошуршала. — Беги!

И Кася побежала.

Побежала со всех ног по темным узким улицам, таким безлюдным, тихим, вымершим будто. Побежала по снегу, чувствуя, как забивается он в голенища валенок, падая на скользких ледяных пятнах, окунаясь в снег ладонями и лицом. Побежала в темноте, прореженной колдовским серебристым сиянием, под смеющимися, как в том сне, звездами. Побежала туда, где было было спасение — к божьему храму, маленькому, тесному, чужому. К отцу Федору под защиту.

За ее спиной ухал филин, стрекотали сороки, а потом все стихло — и в этой тишине вдруг ожил город. Из колдовского мира Кася вывалилась в мир людской, а тот не заметил ни исчезновения ее, ни возвращения.

Лошадиное ржание, скрип дверных петель, шепот разговоров и собачий лай, теплые желтые огни — Кася чуть не расплакалась, когда увидела и услышала привычный, живой город. Она прижалась к храмовым воротцам, невысоким, едва по грудь ей, выдохнула судорожно и толкнула их.

Храмовый дворик был тих и бел. Здесь расчистили дорожки, прибрали снег, притоптали его как следует. Ступеньки, невысокие, на три шага, очистили, вымели, посыпали опилками, бросили у самой двери половичок, поставили веник, чтобы снег с обуви стряхивать.

Кася вымела валеночки, поправила на голове платок. Подняла взгляд — Божья матушка смотрела на нее с иконки над дверью грустно и строго. Лампадка освещала ее лик, тянуло жженым маслом и ладаном.

— Помоги мне, — попросила Кася и подняла руку, чтобы осенить себя святым знаком, но в этот миг дверь храма открылась и вышла Санна.

Высокая, в черном одеянии, закрывающем лицо, она похожа была на монахиню — или на мертвеца, завернутого в саван.

Санна перегородила Касе дорогу, встала перед ней — Касе пришлось отступить вниз, встать перед крыльцом.

— Прочь пошла, — почти выплюнула Санна. — Прочь пошла, колдовка.

Она подняла руку, вывела в воздухе святой знак. Кася отпрянула — не от знака, от страха, что ее сейчас ударят, но Санна считала это по-своему.

— Что, испугалась?! — торжествующе выкрикнула она и сделала шаг вперед. — То-то же!

— Я не колдовка! — крикнула Кася хриплым голосом. — Я за помощью пришла!

Санна плюнула ей под ноги.

— Ври больше! — прошипела она. — Я твою породу издалека чую! Не место ведьме в божьей обители! — в голосе ее, звучащем тихо, клокотала ярость.

— Так что ж ты раньше-то меня пускала тогда? — спросила Кася отчаянно. — Не разглядела сразу?

— Присматривалась, — ответила Санна и Касе показалось, что глаза ее сощурились до узких злых щелочек. — Вас же не сразу разглядишь, поганок. Поди отсюда! На службу прийти можешь со всеми, а одну — не пущу. Не дам зло в храме творить!

— Послушай, госпожа Санна! — Кася собралась и попыталась говорить спокойно. — Я не ведьма! — ох, как же она сама хотела, чтобы это было не так. — Не хочу быть ведьмой! — Санна хмыкнула на это, но с места не двинулась, слушала. — Но за мной самой ведьма гонится, хочет сгубить! Дай спрятаться в святом месте, богом молю! — и Кася сама осенила себя святым знаком.

Но Санна была непреклонна:

— Не пущу, — тихо сказала она. — Ведьмовские дела между собой решайте, бога не надо к ним приплетать.

В руках у нее откуда-то взялась вдруг палка с торчащим с одного конца гвоздем. Санна перехватила ее поудобнее и двинулась на Касю.

— Я отцу скажу, — пообещала Кася.

— Скажи, — усмехнулась Санна.

— Он в ведьм не верит. Дурой тебя назовет.

— Он не верит — другие верят, а не в ведьм — так в порченых девок, в родительский позор, — Санна сделала еще шаг вперед — она теперь стояла на нижней ступеньке, а Кася — на тропке, в нескольких шагах. Где-то рядом кто-то запел дурную, похабную песню. — Поди прочь, ведьма. А то пса спущу.

Кася поверила — спустит.

И ушла за ворота, чувствуя, как вскипают в глазах горячие слезы — и застывают тут же на холоде.

Закат почти дотлел, малиновые всполохи сияли на западе, на востоке всходила тонкая, еще не набравшая вес молодая луна. Кася выдохнула пар, поежилась, осмотрелась, нет ли рядом сорок. Не было. Мир вокруг был привычный: с запахами, звуками, с живым теплым светом, с дымом из труб и простыми, пусть и яркими звездами в небе. Но в этом мире Кася совершенно не понимала, что ей делать и куда идти.

Похабная песенка стала ближе. Ее вел молодой мужской голос, ему в нужных местах вторила гуделка, припев подхватывали другие, разные голоса. Из-за угла, из темного переулочка вынырнула толпа нечисти… Нет, не нечисти — ряженых! Касино сердце ухнуло вниз, не сразу она поняла, что страшные морды, рога и голые черепа — это личины, что клыки из репы, что шубы и тулупы вывернуты наизнанку и от того кажется, что встретил