Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

Ряженые несли звезду о восемь лучей, выкрашенную тусклой золотистой краской. На концах лучей трепыхались кисточки, звенели бубенцы, и отзывались им бубенцы на поясах, на козьих рожках, в гриве конька, которым шли двое парней — Кася знала, они так же хотели сделать, но не смогли, не стали в печальный год разводить веселье.

А эти, дерзкие, были чужие ребята, полузнакомые, беднота с окраины. Но у этой бедноты нашлись и гусельки, и трещетки, и дудочка и даже волчья шкура, под которой прятался крупный, широкоплечий парень — только улыбку-оскал и показывал.

Девица, растрепанная, с выкрашеными свеклой круглыми щечками, с торчащими изо рта белыми клыками из репы, подхватила Касю и потянула за ними. Кася думала было воспротивиться, но ей подмигнули из-под платка:

— Пойдем с нами, красавица. Пойдем, — девица шепелявила слегка, шамкала, как старуха. — Сорочий глаз от тебя отведу, слово даю!

И Кася взяла протянутую личину, вывернула наизнанку тулупчик, пока ряженые тянули у чьего-то двора песню, славящую новорожденного бога.

Сорока, севшая на колодезную крышу, качала хвостом и оглядывалась. Вторая пронеслась над головой — и исчезла, будто не заметила Жданкину жертву под личиной, среди других личин и звериных шкур.

— А откуда… — потянулась Кася спросить.

— А я такая же, как ты, — засмеялась девица и на время клыки изо рта вынула, сплюнула в ладонь. — Знаю кое-что. Только тихо, не проболтайся. Не бойся, — упредила она Касин вопрос и схватила ее за руку. — Остальные здесь просто люди. Весе-е-елые! Не пожалеешь, что пошла!

У одного из ряженых на голове был настоящий коровий череп.

В этой пестрой, шумной толпе спряталась Кася от взора ведьмы и шла с ними от двора ко двору, пока не вышли к самой-самой окраине, к любимому Касиному полю, по которому бежала вдаль дорожка. Из-под снега торчал сухостой, полынь и камыши, бросали на снег острые лунные тени.

Тихо тут было и одиноко сейчас, будто лежала за оградой чужая, не принадлежащая живым земля.

Ряженые свалили в груду заготовленные загодя сухие ветки, старые доски, обломки и тряпье, подожгли все — вспыхнуло не сразу, но потихоньку занялось, повалил дым, запахло жжеными волосами. Шест со звездой воткнули в снег. Ряженые устроились вокруг, кто сел на поваленное полено, кто на заборчик, кто прямо на снег упал.

— А теперь — пляшем! — сказал парень-волк и задрал шкуру на голове — глаза у него были обведены черным и от того казались безумными.

Запели гусельки и дудочка, трещетки выстукивали задорный бой, ряженые встали хороводом вокруг костра, в котором пылало старое. Кася осталась в стороне, затаилась, но девица, та же, что утащила ее за ними, вынырнула из пляски.

— Чего не йдешь? — спросила она, улыбаясь.

Один клык выпал изо рта и девица подняла его со снега и вернула его на место.

— Н-не хочу, — ответила Кася робко.

— А надо! — девица подбоченилась. — Пойдем, надо плясать, а то тебя черти украдут.

Кася хотела сказать, что в чертей не верит, но так смешной ей от этого стало, что она не удержалась — и захохотала, бросилась в хоровод, закружилась со всеми. Неудобная личина слетела с нее, платок растрепался. От дыма и от мороза слезились глаза. Кто-то притащил бражку в глиняной бутыли, Кася глотнула — горло обожгло и стало теплее.

Она покружилась с румяной девицей-ведьмой, потом — с парнем, у которого был череп, потом — еще с одним, даже с волком успела рукой об руку ударить, прошлась в ручейке под задранными руками, даже через костер прыгнула. Выдохлась. Села поближе к музыкантам, сжалась вся и замерла. Усталость, отступившая перед холодом и страхами, навалилась вновь. Голова стала тяжелая, мысли — медленными, как ленивые, полудохлые рыбы в садке.

А потом музыка как-то внезапно закончилась и кто-то из девушек сказал:

— А давайте в мертвеца играть?

У Каси сердце екнуло, а вокруг раздался девичий смех и ворчание парней.

— Как же ты надоела с этой игрой, Руська! — сказал Череп.

— А кто за мертвяка будет? Опять Леший?

— Ну тогда я не согласная!

— А я согласная!

— Пускай Старко будет! — крикнула та девица, которая Касю с собой утащила. — Клыки дам, а морду углем вымазать — много сил не надо!

— Да ну вас, девки! — сплюнул Старко, парень-волк. — Не хочу я зад в снегу морозить!

— А кто хочет?

— Зато девиц честных за всякое хватать так ты первый!

— Так кто хочет-то играть?! — деловито вытянулась девушка-коза.

Все загалдели, не то ругаясь, не то решая между собой, хотя играть или нет, а Кася думала, как бы ей улизнуть: и от ряженых, и от Жданы с ее сороками. Игру в мертвеца она знала, пусть сама и не играла: ложится парень в избе на лавку, а девушки вокруг него ходят, пока тот не вскочет и не бросится ловить. Которую поймает — целует. Такая игра, шумная и неприятная, Кася в нее играть так и так не хотела бы, тем более — теперь, когда за ней настоящий мертвец приходил. И колокола вон бьют — мать искать будет, а нет нигде Каси, не вернулась, хоть обещала.

Ох, что же она наделала! Что ей вообще делать теперь?!

Мертвеца нашли, положили на снег, клыки из репы торчали у него во рту, а коровий череп лежал на груди. Дудочка снова запела, вплетаясь в девичью песню о милом друге, променявшем любимую на смерть, и когда мнимый мертвец вскочил, скорчил страшную рожу и бросился на девиц, а те врассыпную, Кася оказалась прямо у него на пути.

Крепкие руки обхватили ее плечи, приподняли чуток. Чужие губы оказались близко-близко, от дыхания было тепло, оно пахло бражкой и луком, оно было живым, обычным дыханием живого парня. Он поцеловал Касю — коротко и крепко, мазнул холодными от мороза губами по ее губам, сплюнул клыки — и поцеловал уже иначе, как будто бы Кася была его подругой.

Кася уперлась ему в грудь руками, вывернулась под хохот остальных.

— Ну куда же ты, красавица! — крикнул обиженно мнимый мертвец. — Или не мил совсем?

“Не мил!” — хотела ответить Кася, но не успела, не смогла.

В один миг стало холодно вокруг и огонь погас, зачах в этом лютом, неживом холоде. Потянуло могильной гнилью, вымерзшей черной землей. И звуки исчезли, и снег засеребрился мертвенно, и звезды зазвенели в вышине. По снегу расползлись черные резкие тени: от ограды, от шеста со звездой, от каждого, кто был здесь и теперь замер, не