Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

она хотела силу моей бабушки, а та случайно досталась мне. Я ж в ученицы к ней не пошла, потому что господин Казимир, — дядя Казя, надо же! Кася сглотнула. — Господин Казимир поймал меня на улице и рассказал, почему Ждана меня в ученицы зазывала. Чтобы вместо нее дурные дела делала и своей душой за то платила.

— А ты поверила? — спросил Тонда.

— Да, — выдохнула Кася. — И он был прав, как оказалось.

Про бабушкину сказочку, которую во сне услышала, она пока умолчала, спросит — тогда расскажет.

Спицы снова мерно бились друг о друга. Пламя трещало, шипело, кот-домовой ходил вдоль стены, подергивая хвостом, мышей чуял.

— Но хуже того то, — сказала Кася. — Что за мной мертвец ходит.

Ей показалось, что в избе стало вдруг тихо.

Даже пламя замерло.

— Мертвец? — переспросил Тонда.

— Да, — сказала Кася. — В начале зимы появился. Милый мой, — она горько усмехнулась тому, как едко звучали эти слова. — Дружок сердечный. Я ничего ему не обещала, — Кася повернулась к Тонде, который замер, забыв про свои спицы и недовязаный носок. — Ничего не обещала! И замуж за него не собиралась! Ну, любила, как дурочка, приятно было, что подарки дарит, но я не ду-у-умала…

— Тихо, тихо, — сказал колдун мягко и встал из-за стола.

— А он говорит, что он мне жених…

Она не хотела плакать, но слезы сами из глаз полились. Кася вытирала их рукавом чужой рубахи, всхлипывала и ничего сказать не могла, так сильно рыдание сдавило ей горло.

Тонда подошел, положил руки ей на плечи, встряхнул легонько.

— Ну-ка… — сказал, и когда она встала — прижал к себе, как старший брат, баюкая и успокаивая.

Ох, как порой Кася завидовала Агнеше, у которой были братья!

Маржанке тоже можно было поплакаться, да и Мила никогда не отталкивала, но брат — это другое дело, за ним как за стеной.

— Расскажи мне, Катаржина, все, — сказал Тонда, когда Кася успокоилась и снова села у огня.

Он ей даже принес взвар — тот, который она делала, только меда добавил.

— И про мертвеца расскажи, про ведьму, — сказал колдун, подвигая ближе перевернутое ведро, на которое сел, чтобы лучше Касю слышать. — И про Казимира Кирьяновского, как вас вообще судьба свела? И про черта тоже расскажи. О чем ты его попросила?

— Помочь попросила, — ответила Кася, хлюпнув носом. — Лучшим способом, которым можно.

Она отхлебнула взвар — вкусно. Вкуснее, чем было!

— И он тебя ко мне отнес?

— Да, — кивнула Кася.

И все ему рассказала.

II

Ночью Кася долго ворочалась на полатях, прислушивалась к дому, к дыханию Тонды, который спал внизу, под печью, к шуршанию в углах. Тело ее после бани и сытного ужина расслабилось, разуму будто бы тоже стало легче — стоило рассказать все без утайки кому-то, кто понял, кто не осудил ни за что: ни за черта, ни за смерть одного из ряженых, ни за этот побег в неизвестность.

— Надо подумать, Катаржина, — сказал Тонда, хмурясь. — Как беде твоей помочь. Бедам, — поправил он сам себя. — Хотя может статься, что не все то беда, что случилось. Посмотрим. Оставайся пока, — он кивнул на полати. — Поживи у меня. Если будешь каждый день пироги печь, будем считать, что за проклятие мы в расчете.

Он снова улыбался по-мальчишески светло, но тут уже Кася нахмурилась.

— С чего это ты такой добренький? — спросила она прямо.

Тонда улыбнулся шире.

— А с того, что давно таких щей не ел и пирогов таких не пробовал, — ответил он, но Кася поняла: врет.

Скрывает что-то, говорить не хочет.

— А за жениха? — спросила она упавшим голосом.

Солнечность Тонды не исчезла, но взгляд на миг сверкнул чем-то темным.

— А за жениха — посмотрим. Вдруг, ничем помочь не выйдет? Тогда и спросу нет.

Вот Кася и ворочалась в ночи, думала: и о Тонде и его странной доброте, и о семье своей, и о черте, который обещал на третий день явиться — завтра то есть. О Ждане думала, о Казимире — дядюшка Казя! Надо же! Как он сказал? Что если Тонда Касе поможет, то долг ему простит? Что это за долг-то за такой? И как об этом самому Тонде сказать, не чувствуя себя паскудно, будто принуждаешь?

Кася перевернулась на другой бок, вздохнула, подумала о Богдане.

Прислушалась, не завоет ли ветер за стенами? Пригляделась к темноте — не блеснет ли в ней серебро? Нет, тихо было, уютно, никакого серебра и тоскливого воя, и пахло не могилой и морозом, а дымом, травами, едой, домашним ласковым теплом.

Это успокоило и Кася провалилась в сон, хороший, добрый, и ничего в нем не видела будто бы.

Проснулась она от обычной утренней возни и сквозь сон почему-то подумала, что это Ясна хозяйничает. Кася натянула одеяло на нос, пробормотала, мол, дай еще поспать, не буди, а потом подскочила: ну не могла же она заснуть на печи внизу, а не в девичьей спаленке?!

И поняла, что не дома.

— А, проснулась! — лохматая макушка колдуна мелькнула внизу. — Хорошо, а я думал тебя будить. Вставай, Катаржина, время уже позднее. Рассвет скоро.

Он напевал что-то себе под нос, пока Кася бегала умываться и переплетала косу. Она не удержалась и вышла из избы: сумерки уже таяли, от озера поднималась дымка, золотилась и румянилась в рассветных лучах. И опять Касю поразила тишина вокруг, мягкая, благостная.

Тонда готовил блины. Кася поразилась тому, какие они у него вышли: тоненькие, кружевные будто бы, ни одного подгоревшего.

— Вот так да, — сказала она удивленно, пока ставила на стол мед, масло и горшочек с вареньем — земляничное, она проверила. — Колдуны, оказывается, умеют и рукодельничать, и готовить.

— Взрослый человек, Катаржина, — ответил Тонда, пропустив мимо ушей ехидство. — Сам себе может и носки заштопать, и прореху в рубашке залатать. И кашу сварить. И рану зашить, если понадобится.

Касю передернуло, когда она представила, как зашивает на себе глубокую рваную рану.

— А ты думала, за нас все черти да духи всякие делают? — усмехнулся колдун, ставя блюдо с блинами посреди стола.

— Нет, — ответила Кася. — Просто вчера подумала, что ты скромно живешь.

Одиноко. Пусто.

— И мышей ем, которых мне домовой наловит? — рассмеялся Тонда. — Нет, Катаржина. Я в деревни рядом работать хожу, там меня и покормят, а иногда и ночевать оставят, если работы много.

— Колдуном работаешь?

— Лекарем, — он улыбнулся и сощурился от этой улыбки. — Колдовство — оно так, по надобности, когда без него никак не справиться. Ешь давай, потом попрошу для меня кое-что сделать. А