Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

Что бы ни говорил Тонда, что ругать не будет, Касе хотелось сделать для него доброе дело. И до мельницы пройтись, посмотреть, что там? Не сидеть же на лавке и не лежать на полатях, жалея себя? Лучше работой занять и руки, и голову, чтобы не лезли мысли всякие, тяготившие сердце!

Она убрала со стола остатки завтрака, оделась потеплее и вышла наружу.

Ясный зимний день, морозный и солнечный, резал глаза после полумрака избы.

Чтобы дойти до мостков и мельницы, надо было расчистить тропинку от снега. Вот с этого Кася и начала — и запыхалась от работы, вся взмокла. Дома-то не привыкла к тяжелой работе.

Мостки уходили в воду недалеко, были прочными, из светлых новых досок. Кася встала на них и дошла до самого края, не забыв поклониться и шепнуть, мол, разреши, дядька озерной, к воде подойти. Не то, чтобы она верила — и так смущалась своему неверию, ведь видела уже и домового, и кикимор, и много кого еще! — но раз колдун сказал, что так надо, значит, надо.

Мельница стояла за спиной, высокая, темная, неживая будто бы. Деревянное колесо чуть поскрипывало, покачивалось безвольно. Потока воды, который заставлял бы его двигаться, не было, желоб забился льдом и снегом, сухими листьями и прочим сором. Только ветер, путаясь в лопастях, залетая в старую крышу, начинает тоскливо выть. Мельница была покинута — и давно, выпотрошена, оставлена, как прошлогоднее гнездо, и теперь умирала, врастая в берег.

Кася, конечно, не знала, что здесь случилось и почему в доме мельника теперь живет колдун, и спросить было не у кого. Может, умер мельник много зим назад, а Тонда просто занял его дом, чтобы не пустовал? Или у колдунов принято селиться на мельницах — о таком Кася тоже слышала, еще про бондарей и кузнецов, что все они колдуны. Или, может, Тонда сын того мельника, обучился колдовскому ремеслу — и вернулся в отчий дом, но сохранить мельницу не смог?

Ох, а откуда тот страшный шрам на шее?

От воды шел холод, пронизывающий и злой. Кася постояла на мостках, посмотрела, как мягко плещется в полынье черная вода, как блестит снег, послушала, как где-то там, под прочной ледяной коркой журчит поток, сильное течение реки, которая, замедляясь, разливалась в озеро.

Сердце пронзила тоска — вроде той, которая была, когда Кася смотрела на убегающую вдаль дорогу, или когда ей снилось, что она птица. Теперь Кася и правда была далеко от дома, от родного города, в чужих, незнакомых местах. И птицей тоже была — ночью, когда черт нес ее среди звезд и лунного света над замерзшим темным миром.

Кася хлюпнула носом, поняла, что из него течет — не потому что плакать хочется, нет, вовсе не потому! Просто холодно у воды стоять! Пора в дом — и что там Тонда просил? Половички вытряхнуть? Рубашки заштопать? Да что угодно!

Зимний день короток, а когда занял себя — еще короче. Время за делом летело быстро, Кася не заметила, как стало небо золотым, вечерним, как начали сгущаться сумерки и на западе вспыхнули алым облака.

Тонда все не приходил. И другой никто не приходил, одна была Кася — и в этом одиночестве было ей легко и спокойно.

Она вынесла на снег половики, залезла со светцем в подпол — вытащила из ящичка немного подгнившей репы и все, остальное в порядке было, колдун за припасами следил. Нашла штопку и отложила ее на поздний вечер. И стирку нашла, снова пришлось за водой до полыньи идти — вот Кася и пошла, взяв по ведру в каждую руку.

Полные не унесет, наберет, сколько сможет.

В сумерках вода стала еще чернее, еще холоднее. Течение не давало ей застыть, но в полынье плавало мелкое ледяное крошево. Кася наклонилась над водой, увидела свое отражение — бледное лицо, темные волосы, глаза почти черные, алый — темный-темный в неверном отражении — платок.

Кася зачерпнула воду, всколыхнула ее гладь, разбила отражение на осколки.

Поскрипывало, качалось колесо мельницы, тоскливо подвывал ветер, хрустко бились друг о друга мелкие льдинки.

Вода притягивала, вода заставляла смотреть в себя и на миг Кася подумала, что зря, наверное, не поклонилась озерному еще разок, зря не спросила разрешения…

— К-кася...

Она вздрогнула и выронила ведро, то с всплеском ударилось о воду, зачерпнуло ее и утонуло быстрее, чем Кася успела подхватить дужку.

Послышалось?

Почудилось, в этой тихой пустоте?

Кася обернулась.

Темнела невдалеке колдунья изба, скрипело сбоку мельничное колесо, журчала вода подо льдом.

Сумерки еще не сгустились до полной темноты, а Богдан стоял перед ней, прямо там, где деревянный мосток ложился на берег. И запах могильной земли пробивался сквозь запах дыма, мороза и близкой воды.

— Кася! Я так искал тебя, Кася!

Кася застыла на месте.

— Что же ты сбежала, родная?

Слова звучали нежно, почти любовно, но у Каси сердце в пятки ушло от страха.

Сейчас-то не сбежать — только в воду, холодную и черную, только туда, где жила другая, призрачная Касенька с черными глазами и бледным неживым лицом.

Богдан сделал шаг вперед, но остановился у самой воды, будто не мог идти дальше.

— Не подходи! — сказала Кася твердо и зло.

— Да куда я… Ох, Касенька, — он раскинул в стороны руки.

Был Богдан бос, потерял где-то обувку. Потрепанный кафтан распахнулся, на груди, прямо на красной рубахе, было темное, страшное пятно. Один глаз заплыл, щека была разодрана чем-то, разбитые губы страшно улыбались.

— Пойдем со мной, милая, — сказал Богдан ласково. — Или опять побежишь?

Да куда я побегу, подумала Кася и посмотрела под ноги. Куда я побегу от тебя, злой, глупый мертвец! Позади у меня только вода ледяная, а передо мной — ты сам.

Вода плескалась, шуршал лед, дробилось Касино отражение, подмигивало ей из глубины. Кусал за нос холод, загорались в небе звезды.

Ало-золотой солнечный отблеск упал на Богдана.

— Нужна ты мне сильно, ох, как сильно ты нужна мне, — сказал он мертвыми губами. — Жизни без тебя нет! Не сбегай, родная, прошу!

Кася рассмеялась, слезы брызнули из глаз.

Да куда она сбежит-то? Не в воду же прыгать? Вдруг и там он ее достанет? Или побоится текущей воды и стоять Касе в полынье, превращаться в ледяной столп, покуда колдун не вернется?

Бежать было некуда — и Кася выбрала не бежать.

Она сделала шаг вперед, потом еще один, к мертвецу, который переминался