Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

Колдун злобно схватил ложку и запустил ее в горшок с кашей. Кася смущенно потянулась к еде. Эта вспышка гнева от прежде спокойного Тонды была чем-то неправильным.

— Да ладно тебе, колдун, — тихо сказал Демьян. — Я ж ее отвлечь пытаюсь. Вон, напугалась как. А тут еще ты ворчишь, как дед старый.

Тонда промолчал, только посмотрел на него так, что если бы мог взглядом испепелить — от Демьяна бы ничего не осталось.

Ели молча. Каша, которую готовил Тонда, была вкусной, щедро сдобренной жиром, и хлеб он принес свежий, но у Каси кусок в горле застревал.

Все думала она о том, что сама к мертвецу подошла и коснулась его. О коже холодной, о страшных ранах, о том, что Богдан говорил ей.

— Я у твоих все уладил, — сказал Демьян, когда Тонда разрешил ему зайти в избу. — Сначала тобой притворился, а потом твоя матушка к сестрице твоей старшей поехала, думает, что ты дома осталась. А батюшка думает — ты с ней поехала. Искать не будут, не бойся.

Кася слушала, а сама ревела. Странно так: слезы льются, остановиться не могут, а голова пустая, холодная такая, все видишь, все замечаешь, все слова отчетливо слышишь — и понимаешь их, а успокоиться не можешь. И сказать тоже ничего не можешь, только киваешь в ответ, мол, тут я, туточки, говори.

— Так что, Кася, не бойся. Демьянка-черт все уладил, как обещал.

— С-с-пасибо, — сказала Кася, а Тонда посмотрел на нее, как на блаженную, и скривился весь.

Потом они вообще не говорили ни о чем. Колдун повесил шкуры свои на крючки, вбитые в стену, разобрал мешок, который снова был набит едой: сливки, хлеб, кусок сала, который он велел Касе порезать и закинуть в горшок, к каше. И пока она управлялась с печью, Тонда молча сел своих звериков вырезать.

Ловко у него получалось, красиво.

Стружку он стряхнул в ладонь и кинул в печь.

— Хороша каша, — сказал Демьян, довольно поглаживая живот. — И впору чаша. Спасибо, хозяин.

Тонда покосился на него все с тем же недоверчивым прищуром.

— В бане ночевать будешь, — сказал он. — В доме тебя не оставлю.

— В бане так в бане, — ответил черт. — Я черт простой, как скажут — так и сделаю.

Он подмигнул Касе и уставился на окно.

Ставни были закрыты. Может, черт сквозь них видел что-то — или чуял, от того сидел, навострившись, как любопытный пес.

Кася вспомнила, как он был псом, как лаял на Богдана и как страшно рычал, и ее передернуло.

— Ладно, Катаржина. Я обещал тебе, что поговорим, — сказал Тонда, наконец. — Готова? Или повременим?

— Готова, — прошептала Кася.

Она хотела сказать это громче, увереннее, но голос не слушался ее: получилось робко, как у глупенькой скромницы, прячущей глаза, чтобы кто не подумал о ней плохо.

— Готова, — сказала она еще раз и закашлялась.

— Вот, голосок-то прорезался! — хихикнул Демьян.

— А ты бы помолчал, — строго сказал Тонда.

И Демьян поднял перед собой руки, мол, понял, понял, молчу. Лицо он при этом скривил недовольно и снова Касе подмигнул.

— Умер твой Богдан плохой смертью, — сказал Тонда. — А те, кто плохой смертью умирают, если не похоронить по-правильному, превращаются знаешь, в кого?

Кася знала — от бабушки слышала, что если не прожит путь земной, если умер кто до сроку — убил быт, сам с собой что сотворил или колдовством промышлял — то будет по миру мертвым ходить, пока срок его не выйдет.

— Знаю, — сказала Кася. — В заложного мертвеца.

И подумала: Богуслава, наверное, куда больше знала, чем рассказывала, и все эти баечки ее, все сказочки — они были не просто игрой, щекотным страхом для любимой внучки, которая просила на ночь рассказать что. И была бы Кася умнее, может, запомнила бы больше.

Тонда кивнул:

— Правильно, в заложного. А если дури много или в колдовстве замешан был, то и в упыря, как твой Богдан.

— Это почему же, — спросила Кася. — Он упырем стал?

— Черт его знает, Кася, не могу сказать, — ответил Тонда.

— А черт и не знает, — хохотнув, сказал Демьян, и колдун посмотрел на него зло.

— Может, проклял кто, может, колдовством твой Богдан баловался, — сказал Тонда. — Может, связался с кем-то сильным и злым и тот его упырем сделал. Мы того пока не можем сказать, сейчас другое важно, — он вздохнул, набрал воздуха, как перед прыжком, и снова объяснять начал: — Мертвецу ходячему все равно, кого поймал — того и сожрал, если только не тревожили его в посмертии или если не держит кто-то. А Богдан, видишь, — Тонда голову наклонил, на Касю посмотрел пристально: — Нашел тебя и в родительском доме, и сюда пришел. Значит, Кася, ты для него — особенная.

Кася вздрогнула.

— А на кой ляд ему она нужна? — спросил Демьян. — Мало ли девок на свете?

Тонда ему не ответил, все на Касю смотрел. С грустью будто бы, будто бы жалел, но сделать ничего не мог.

— Может, хочет утащить, выпить и упырицей своей сделать. Вдруг, одиноко ему ходить и пить кровь людскую, — сказал он. — Может, кажется ему, что она его от проклятия спасет и к жизни вернет. Одно ясно: держишь ты его, Кася, и держишь крепче матери, раз не к ней, а к тебе идет. Что, говоришь, не обещала ему ничего?

— Н-нет, — ответила Кася.

— Может, с подружками гаданиями баловалась или ворожбой? — Тонда наклонил голову набок, глядя на Касю, прищурился. — Если ты ведьма, баловство могло настоящей привязкой обернуться.

— Нет, — сказала Кася тверже. — Только гадала год назад. Сапожок кидала и в него попала.

— Суженого, значит, пришибла, — рассмеялся черт.

Тонда тоже дернул уголком губ, но сдержал смех.

— Может, может, и оно, — он почесал бороду — и под подбородком, там, где была отметина. — А не загадывала что на него?

— Нет, — снова ответила Кася. Она перебирала в памяти все, что было с Богданом связано. — По осени свечи ставила святому Христофору, чтобы сберег.

— Христофору, значит, — вздохнул Тонда.

— Так, может, он сам решил, что она ему в невесты обещалась? — спросил Демьян. — Раз свечки ставила.

— Может, может, — снова пробормотал Тонда. — Все быть может. Колдовство — наука точная, но не всегда.

Он, казалось, задумался глубоко и не знал, что делать. Смотрел на Касю, на печь, на поделки свои, кривил губы, постукивал пальцами по столу.

— Ага, чтобы точно узнать, это самого Богдана спрашивать надо, — хохотнул черт.

— Ну так поди и спроси, — сказал колдун.

— А чего я-то сразу? — чуть не вскочил черт.

— Может,