Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

холме. Отсюда было видно спуск с него, а за ним — широкий разлив реки, покрытой льдом, бело-голубой простор, заснеженный лес и где-то там, чуть дальше, еще одну деревню на другом холме, побольше этой, и церковь, у которой раскинулось деревенское кладбище.

Лаяли собаки, ржали кони, из дворов доносились людские голоса, квохтанье кур, чья-то ругань, звон ведер и цепи, поскрипывание колодезного ворота.

— Заходи, знахарь, — велел Вейко, высунувшись на крыльцо — уже без шапки.

На его голове блестела круглая лысина, вокруг которой, как трава вокруг озера, росли темные короткие волосы, влажные от пота.

Тонда кивнул и вошел в дом первым, Кася — Кутжа — за ним, стряхнув с валенок снег у порога.

Внутри было темно, тепло и пахло так…

— Нет, — прошептала Кася.

Тонда обернулся и посмотрел на нее.

— Смертью пахнет, — сказала она так же тихо.

— А чем же еще? — колдун снял шапку и накидку из шкур. — Пойдем, ученик, посмотрим, с чем работать нужно.

* * *

На скамье у печи лежала девушка, не старше самой Каси. Вся закутанная в одеяла и шкуры, она казалась тонкой, как будто сделали ее из снега и льда, вылепили всю — и она в тепле начала таять, сереть. Губы были синие, щеки — запавшие, кожа — тонкой, как бумага, на которой Касин батюшка письма писал, и такой же высохшей.

А еще она была ледяной: Кася дотронулась до девушкиного лба и ойкнула, потому что ожидала, что от него жаром повеет, но нет — холодом едва не обожгло.

Девушка открыла глаза, безумные, темные от расширенных зрачков.

— М-ме-е-рзн-ну, — прошептала она сухими губами. — Х-х-хол-лод-дно м-м-мне, с-с-сестра!

И на Касю так посмотрела, что страшно стало — голодным был этот взгляд, звериным почти.

— Д-дай-й… — бледная ручка потянулась к Касе, но Тонда перехватил ее, закутал девушку в одеяло покрепче и шепнул что-то на ухо — та и заснула, спрятавшись в шкуры с головой, только макушка торчала, да коса вилась — седая почти, вся в серебре, будто инеем покрытая.

Он велел всем выйти вон, кроме старухи-колдуньи: ее он вежливо попросил нагреть водицы и молиться по-своему. Еще Тонда позволил остаться девушкиной матери — той было велено сидеть тихо и отвечать, только если спросят, ничему не удивляться и не двигаться, пока не скажут.

— А ты стой и смотри, — сказал колдун Касе. — Надо будет — сам попрошу.

Он закрыл все двери и ставни, запалил свечу, которую вытащил из своего мешка вместе со связками трав, тонкую, из темного воска, от лампадки, висевшей перед образами святых.

Старушка молилась в уголке — Кася таких молитв прежде не слышала. Было это похоже на тот заговор, который ей Казимир подсказал: не только к святым он обращался, не только к богу всевышнему, но и к заре светлой, к воде быстрой, к огню живому и к земле сырой. К луне, к звездам и к солнцу. К птице-веретенице, той, что каждый боится, никто от нее не укроется — ни царь, ни царица, ни красна девица…

— Ти-и-хо, — ласково сказал Тонда, и Кася посмотрела в его сторону.

Он стоял у лавки, а девица, только что лежавшая без сил, к свече в его руке тянулась, выгибалась вся, цеплялась за рукав Тонды, за полы рубахи, будто забраться по нему хотела и огонечек отобрать.

— Кася, — позвал Тонда так же ласково, и Кася подумала, что он ее позвал, но обращался колдун не к ней. — Касимира!

Кася — другая Кася, которая на лавке, вздрогнула вся и будто бы от наваждения очнулась.

— Хол-лодно, — произнесла она печально. — Матушка, холодно мне.

Мать ее, сидевшая на лавке, только дернулась, будто от боли, и по слезам ее потекли слезы.

Старушка-колдунья продолжала молиться.

— Кутжа, — позвал Тонда ученика. Касю. Катаржину. — Возьми со стола полынную связку и нож и подойди сюда.

Кася послушно выполнила то, о чем он просил.

Тонда передал ей почти уже догоревшую свечу и велел поджечь травы и тут же притушить пламя, чтобы связка только тлела медленно и дымила. Нож он забрал, резанул им себя по ладони, сбоку, где мяса побольше и приложил руку ранкой к губам Касимиры. А та… А та как щенок к мамкиной груди присосалась к этой ранке, чуть не заурчала, лицо сделалось довольным-довольным.

— Я что сказал? — почти рявкнул Тонда и Кася вспомнила, что должна была зажечь пучок травы.

Полынь пахла остро, горько, и дым ее горчил тоже. Свеча оплавилась, растеклась в пальцах жидким горячим воском, обожгла — Кася выронила ее.

— Смотри сквозь дым, — велел Тонда.

Кася посмотрела.

Касимира тянула из Тонды жизнь — теплую, солнечно-золотую, нежную силу. Этой силой все кругом сияло: и огонь в лампадке, и люди, и сам дом, потому что — Кася поняла это — он был сделан из дерева, а значит, в нем жили маленькие жучки, и само дерево было некогда живым, и на нем рос мох, трава из-под него лезла. Все-все было живым, весь мир, но Касимира — нет, не была.

Точнее, поняла Кася, когда пригляделась, в ней еще теплилась жизнь, крохотный комочек, свернувшийся в груди, где сердце. А остальное…

— Это смерть? — спросила Кася.

— Это не смерть, — ответил Тонда, не без труда убирая от губ девушки свою раненую руку.

Он провел пальцем по царапине — и она затянулась.

— Это не смерть, это и не жизнь. Это холод страшный и голод лютый. У нее забрали тепло — теперь она у других забрать пытается. Хочешь помочь ей?

Кася не сразу поняла, что он спрашивает ее. Она смотрела сквозь горький дым, как в Касимире, у сердца, темнота смешивается со светом и теплом, как свет и тепло то побеждает, то начинает затухать, будто порыв холодного ветра на свечной огонек налетает, а тот не гаснет, упрямый, маленький, жалкий…

Вот как оно, значит. Вот чем Богдан стал.

— Хочешь помочь ей? Одному мне не справиться, — повторил колдун.

— Хочу, — выдохнула Кася.

— Тогда поделись своим, — сказал Тонда.

— Но как? — спросила Кася.

И не поняла сразу, что ни у нее, ни у Тонды губы не шевелились.

Будто бы в этом полынном дыму, в горьком изменчивом мареве, при взгляде сквозь которое открывалась истина и менялось все вокруг, они с колдуном говорили иначе — не звуками, не словами, не человеческим языком.

— Просто отдай. По доброй воле, с намерением чистым — исцелить.

Кася взяла другую Касю — Касимиру — за тонкую, холодную руку, сжала чужие пальцы, такие хрупкие, ледяные, будто их держали в