Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

Слова сыпались, как льдинки с крыши, ветер их носил по двору, подвывал в черном остове мертвой мельницы.

— А если не смогу? — спросила Кася.

Начинался снег, мягкий, как будто гуся ощипывали и пух летел.

Богдан вздохнул, покачал головой и ничего не ответил на это.

Ветер снова ласково погладил Касю по щеке. Слезы сдул, осушил. Только холодно было от того ветра, почти больно.

Кася вздрогнула, моргнула, чтобы смахнуть эту морозную боль, а когда открыла глаза — не было уже Богдана.

Только стайка свиристелей вспорхнула в низкое сизое небо и унеслась прочь.

* * *

Когда Кася вышла на дорожку к дому, снег пошел совсем густо. В прорезях между тучами поблескивало золотом предзакатное солнце, и было это так красиво — густой снег и яркие солнечные лучи.

Вода в полынье казалась расплавленным золотом, а потом и вовсе огнем вспыхнула.

И тихо было: снег поглощал все звуки, прятал их, только слышалось мерное “бум! бум! бум!”, и Кася не могла понять, откуда этот звук? Палка, что ли, о стену бьется? Дверь незакрытая?

Она шла к дому, думая о том, что должна сделать: взять нож и пойти в баню, пока не очнулся Мстиша, пока не набрал снова своей лихой, дикой и страшной силы Волчок, пока она, Кася, может его одолеть. И не важно уже: убьет его чудесный нож или разделит.

Била же Кася кур и рыбам головы рубила, потрошила дичь и рыбу, видела, как забивают телят, коз и свиней — и ничего. Не екало сердце от жалости, когда трепыхалась на земле обезглавленная пеструшка.

Но ведь тут — не птица, не щука, а человек!

Кася остановилась у крыльца, припорошенного снегом, и поняла, что дрожит, не от холода — от того, что висит на ней долг. Не исполнить его — страшно, а исполнить — еще страшнее. И ком холодный в груди появился, и горло сжалось, и губа прокушенная закровила.

Да что же там так бухает-то, а?!

Ничего, сейчас возьмет нож — и как раз проверит. Главное, с лесенки не свалиться, на полати залезая, а то колени дрожат — ух, как страшно!

Кася прошла сквозь сени, открыла внутреннюю дверь.

В избе было сумрачно, холодно, страшно как-то и одиноко. Необитаемо так, будто в пустой, необжитый дом зашла.

— Демьян? — спросила Кася, озираясь. — Дедушка?

Никто не отозвался.

А потом на полатях завозилось и прямо оттуда ловко спрыгнул Мстиша Волчок.

Одежда Тонды была ему мала: порты коротки и рубаха в плечах узка. Двигался Мстиша плавно, уверенно, будто не лежал еще утром неподвижно на лавке, укрытый одеялами. И бесшумно — может, от того, что был бос, а, может, потому что по-звериному ловок. Кася не знала, почему, но казалось ей, что от него еще сильнее веяло этой живостью, бурной, красивой и страшной, звериной дикой радостью.

— Твое? — спросил Мстиша и подкинул на руке ножик, похожий на рыбку.

Кася не ответила.

— Знаю, что твое, — усмехнулся Мстиша — или Волчок? С кем Кася сейчас говорит? — Постель тобой пахла, девка. А ножик под ней лежал.

— Может, я не девка? — ответила Кася.

— За дурака меня не держи! Я могу девку от парня отличить.

Он подошел ближе.

Кася слышала его дыхание, хриплое, жаркое, как у большой собаки. Чувствовала запах — терпкий, смесь банного духа с человечьим и с запахом влажной земли, мокрой шерсти, крови и смерти. Ей казалось, что от Мстиши идет тепло, что он — единственный живой в доме, кроме нее самой. Только от жизни этой хотелось к мертвецу-Богдану сбежать, такой она была страшной — хищной, кровавой, жесткой.

Снова вспыхнули тонкие серебряные узоры по стенам. Кася знала, что это обереги Тонды от зла, колдун сам ей рассказал. Она потянулась волей к этим нитям, позвала их, попросила Мстишу сдержать.

Узоры задрожали — и вдруг померкли.

У Мстиши зло дернулись губы.

— Колдовством меня связать вздумала?! Так я сам — колдун.

Он бросился на Касю, сорвал шапку с ее головы, схватил за короткие волосы, заставил вытянуться. Было больно, жарко, страшно и неудобно. Кася вскрикнула, забилась, но Волчок бросил ее в сторону — так, чтобы ударилась о стену, как следует приложилась! — и навис над ней. От боли в голове все мысли перемешались, ни за одну не схватиться.

— Что-то не помню тебя, девка, — сказал Мстиша, поглядывая то на Касю, то на нож. — Чтобы я тебе зло какое делал. Ты ж меня этим убить задумала?

Он наклонился ниже, поднес нож к ее щеке, близко-близко, так, что холодом железа обожгло. Нож впился в кожу, оставил саднящую полосу. По щеке потекло горячее, липкое и у Каси зазвенело в ушах. Всю левую половину лица как огнем ожгло.

— Не задумала я! — прошептала Кася. Хотела крикнуть, но голос подвел. — С чего взял? Мы тебя вылечили, а ты…

И не врала ведь. Для другого нож держала, в начале-то.

Мстиша снова схватил ее за волосы и потянул вверх.

— С того, что помню, как ты стояла надо мной и примеривалась. Я думал, — губы его были так близко, что Кася чувствовала их прикосновение к щеке. К той, которая оцарапана. — Думал, что приснилось. А не приснилось, смотри-ка…

Голос стал ласковым, как тогда, в ее сне про Витушку.

— Правду скажи, красавица…

— Я хотела… — захлебываясь начала Кася. — Хотела тебя с Волчком разделить.

— Убить то есть, — сказал Мстиша, улыбаясь.

Он слизнул кровь и цыкнул языком, как если бы отведал блюдо — и ему понравилось.

Кася взвизгнула, забилась, пнула его ногой. Попала куда-то, пусть легонько, но попала! Мстиша от неожиданности отпустил ее, и Кася попыталась отползти в сторону, чтобы… чтобы… чтобы схватить багор, топор, бревно, чтобы ударить, чтобы перевернуться на спину и царапаться, кусаться, биться!

— А-а-а-ай! — вскрикнула она, когда Мстиша наступил ей на запястье, а другой ногой придавил поясницу.

И не сдвинешься, и тяжелая зимняя одежда мешает быть юркой и гибкой, извернуться, улизнуть. И пыльно так, ужасно, не вымела толком сегодня, аж чихать тянет.

Господь милосердный, ну почему она сейчас думает о пыли, о застрявшем меж половиц глиняном осколочке, о паутине в углу?!

И щека болит, ноет, бьется алая боль, вязко течет кровь — в рот затекло, глаз залило.

Мстиша двинул стопой, так, чтобы больнее было, но Кася сцепила зубы — и даже не пискнула.