Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

И то, как в междустенье, согретом печью, возится мышь.

Со стороны реки доносился треск, плач будто бы, плеск и стук: тук-тук, стучат девичьи пальцы о лед, снизу стучат, к живым просятся, проверяют, не откликнется ли кто?

Выл ветер, гуляя в остове мельницы, шелестел лес. Скрипел под ногами снег, шуршало и вздыхало вокруг.

Только Богдан был тишиной, черное голодной дырой в мире, и это было страшно, страшнее всего.

Но Касе нельзя было бояться. Кася сама выбрала и сама все решила, значит, нельзя страху волю давать — тогда все пропадет, и Кася тоже пропадет пропадом, унесет ее мертвец с собой, тоже мертвой сделает, невестой своей, упырицей с голодной тьмой в сердце.

Кася встала напротив Богдана, руку протяни — вот она и протянула, запахнула ему ворот, по ледяной щеке погладила.

— Богданушка…

Он не ответил ничего, но накрыл ее ладонь своею, холодной, неживой.

— Богданушка… мерзнешь же…

Кася перехватила эту мертвую руку, сжала ее, поднесла ко рту, подышала всем тем жаром, что был в ней.

Лицо мертвеца бледнело в ясной ночи, глаза его были темны и пусты, рот — кривая прорезь, шрам. И у Каси теперь — шрам, и глаза, должно быть, безумны от силы той, что в ней гудела, ворочалась, билась. От силы той, что говорила ей: не бойся. Делай, что должно. Сама делай, сама решай, своим умом, а то — пропадешь.

— Пойдем со мной, — сказал мертвец.

Сжал пальцы Каси в своих, потянул ее, но Кася не сдвинулась с места.

Кася смотрела на мертвеца и думала, что там, в темноте этой, заперт Богдан — тот, кого она любила, и кто сам — не могло иначе быть! — тоже ее любил. Он ли пришел? Того ли она позвала, пригласила? Или один без другого, жадного, голодного, быть не может?

— Богданушка… — позвала Кася ласково. — Ты хоть помнишь, кто я?

Холодный вихрь ударил ее по лицу, снег — что пощечина, колючий, злой. Кася зажмурилась, сжалась вся, назад отшатнулась. Разомкнулись их с Богданом руки, пронеслась между ними ледяная тьма, разделила, птичьим крылом по лицу мазнула.

— Я-то? — раздался в ушах знакомый, родной, теплый голос. — Я-то помню, Касенька.

Луна — и откуда только взялась, круглая такая? — озарила мир, мертвец перед Касей стоял — как живой почти, улыбался, распахнул объятия.

Зубы белые, крупные мелькнули у него во рту. Касе страшно было, но она гнала страх прочь.

— А раз помнишь, так что же с другой девкой-то перепутал? — спросила она, уперев руки в бока, будто и правда возлюбленного отчитывала за неверность.

Мертвец рассмеялся, заметался вокруг ветер, замерцали любопытные звезды.

— Не перепутал, — ответил он. — Может, в начале и принял за тебя, в темноте-то, но присмотрелся — и понял, что ошибся. Потому и оставил.

— А если б не ошибся? — выдохнула Кася вопрос.

— Не стал бы жрать ее сразу, — ответил Богдан. — С собой бы забрал, постель мне греть. Ты зачем звала меня, Кася?

— Так давно тебя не было, — ответила она. — Испугалась, что запропал.

Богдан, казалось, усмехнулся.

— Мне-то уже не пропасть больше, чем я пропал. Пойдешь со мной? — он протянул ей руку — ладонью вверх, белую, искрящуюся инеем, с черными ногтями и черным же обрубком мизинца.

— Не могу я, — ответила Кася тихо, жалобно. Со стороны кто послушает — поверит, что и правда она жалеет. — Собраться надо. Как же так — несобранной-то идти?

Мертвец посмотрел на нее — и будто вздохнул. Повеяло снова могильным холодом, снова завьюжило кругом.

— Что ж ты делаешь со мной, сердце мое, жизнь моя? — с горечью, такой, что душу трогала, спросил он. — Отпустить меня не можешь, а все мучаешь и мучаешь. Жив был — мучала, то звала, то прогоняла, умер — совсем тошно стало. Кася! Что сделать мне, чтобы со мной пошла?

Кася застыла. Она не ожидала этого, не думала, что мертвец так ответит: будто был жив и будто правда болело у него сердце за нее, билось, любило… Будто правда пробился сквозь тьму тот, настоящий Богдан.

Она чуть было не попросила его найти ей Мстишу Волчка, прикусила язык, но подумала — терять-то нечего, и сказала:

— Я с тобой не пойду, — и прежде, чем он ответил что-то, сказала еще: — Я к тебе сама приду. На конях и с приданым. Только хочу волчью шкуру, в сани кинуть, чтобы по зимней дороге ехалось тепло.

— Изволь, душа моя, — усмехнулся Богдан. — Всех волков изведу в округе — к твоим ножкам сложу!

— Нет, — Кася помотала головой. — Все мне не нужны. Нужен один, Мстиша Волчок, знаешь такого?

Мертвец нахмурился, снова стал безразличной неживой глыбой со ртом-шрамом, с черными провалами глаз.

— Знаю, — процедил он.

— Покажешь, где он? А шкуру я сама добуду.

Она ли говорила это? Она ли с мертвецом договаривалась? Касе казалось, что язык стал совсем чужим — не непослушным, тяжелым и неудобным, а просто — чужим, будто рот открывала она, а слова были не ее.

— Сама не сдюжишь, — ответил Богдан. — Надо будет, чтобы помогли…

Кася надулась, зыркнула глазами в сторону, прислушалась — не вышел ли кто из избы.

От Богдана это не скрылось. Он лихо, как при жизни, поправил усы, заломил шапку на кудрях, улыбнулся, показывая эти свои страшные, мертвяковые зубы.

— Этих твоих мало, — сказал он. — Толпой идти надо. Хочешь — отнесу к тому, кто тоже на Волчка охотится?

Кася оглянулась — изба стояла темная, только по дыму, идущему из трубы, было ясно, что кто-то там есть. Открылась дверь, вышел на крыльцо Тонда, за ним — Демьян, с бутылкой в руке и красным Касиным платком на плечах. Вышли оба — и застыли, только рты открывали беззвучно, рванули вперед — и в снегу увязли.

Богдан засмеялся.

— Дорогу вам покажу! — сказал он. — Не обману, а главное, Кася, не возьму никакой платы, если пообещаешь потом ко мне прийти. Обещаешь?

Кася посмотрела на него, на иней, застывший в его бороде, на темные пятна, ползущие по коже. Посмотрела, вспомнила мельницу, и свиристелей, и то, что где-то там, в этом страшном мертвом Богдане мается, страдает его душа. И пока она не похоронит его, пока не снимет проклятие, пока не умрет Мстиша Волчок, душе той маяться и маяться.

— Хорошо! — сказала Кася и протянула руку. — По рукам!

Мертвец ударил ладонью о ее ладонь и усмехнулся.

* * *

Луна светила ярко, искрилась поземка, беззвучно, легко неслись по