Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

— Вот хитра ты, Каська, — сказал Демьян — и подмигнул ей горящим желтым глазом.

Кася ничего не ответила.

Она куталась в тулупчик, натягивала на уши шапку, смахивала со щек слезы — не горькие слезы тоски, а те, которые появляются, когда ветер в глаза надул.

— Настоящая ведьма! — добавил черт и рассмеялся.

Богдан на козлах махнул хлыстом, просвистело, ударило в воздухе — и звезды смешались с поземкой в серебряной круговерти.

Чернота неба и белизна снега были кругом, и волчий простор, и острые звезды, лес да холмы. Сани то взбирались на них — и видно было, как огромен и страшен мир, то сползали вниз — и скрипел под полозьями лед, и смотрели из-подо льда мертвецы и русалки. Попадались деревни, темные — то ли спящие, то ли вовсе нежилые.

Пел ветер, свистел и выл. Демьян не выдержал — задрал голову и тоже завыл, заголосил жутко, затянул свою чертову песню.

Богдан обернулся — оскалился во все свои жемчужные зубы.

Тонда вжал голову в плечи и только больше нахмурился.

Кася сама бы хмурилась, боялась, но то раньше. А теперь этот вой, эта чертова радость от быстрой езды, этот черно-серебряный мир были ей что родные. Будто бы и душа болела меньше, и сама Кася, меченая колдовской силой, раненая чудесным ножом, была этому страшному, изнаночному миру родная.

И этот страшный, изнаночный мир открывался ей. Она слышала русалок, плачущих подо льдом. Она знала, что на полях под снегом спит земля и в ней зарождается новая жизнь, что проклюнется весной. Она чувствовала тоску лешего, разбуженного посреди зимы, по теплу, по солнцу, по веселью. Слышала горький вой домового, оставшегося в покинутой всеми избе.

Думала: как там их соседушка? Знает ли, что вернутся? Вернутся ли?

Одергивала себя: не наш, а колдунов, Тондин домовик. С чего бы ему быть "нашим"?

Думала еще: как же мир огромен, как же красив! Вот же оно — то, что лежит за тропкой, на которую она смотрела и гадала, что там, как там? Вот же она, Кася, летит, что птица в ее летних снах, не в первый раз уже летит — и как от этого отказаться? От полета, от чувств всех этих, от огромного живого мира?

Кася заплакала — не навзрыд, а так, легонько. Не от ветра, не от боли, не от ненависти, а от того, что мир такой большой, и красивый, и страшный тоже. Чудо божье — потому и плакалось.

Долго ли они так мчались, коротко ли — Кася не смогла бы сказать. Но вот она моргнула — и когда открыла глаза, то поняла: посветлело вокруг, выцвела тьма до серого, тусклого.

Рассветало.

Богдан остановил сани, обернулся:

— Ночь проходит, — сказал. — Пора мне спать укладываться.

— Э, слышь! — вскочил Демьян. — Договор-то о чем был?

Он не по-человечески ощерился, сквозь личину добродушного великана-возницы проступили дикие, звериные черты.

— Посреди поля вот так возьмешь и бросишь?!

Богдан ощерился в ответ:

— Посреди поля не брошу, — шипяще ответил он. — Довезу до добрых людей. Кася, — он посмотрел на нее ласково. — Помнишь, что обещала?

— Помню, — выдохнула она.

— Вот не забывай, — Богдан обернулся к лошадям и чуть присвистнул, тронул поводья.

Теперь они не летели — тихо, ровно, почти медленно ехали сквозь тающие сумерки. Из поля — в лес, в чащу, по тайной тропе, которую Кася сама никогда бы не разглядела.

Тонда наклонился к Касе, шепнул:

— Что обещала?

Она отмахнулась, мол, потом, потом!

Лесной сумрак ненадолго задержал рассвет, но и его пронзили золотые солнечные лучи. Богдан остановил сани, спрыгнул на снег, поклонился. Сказал:

— Вам вверх по тропке, на горку залезть! Скажите, что на волков охотиться собрались, — и исчез, сгинул в чаще. Растаял будто бы: вот был человек — и все, нету.

Демьян спрыгнул за ним, утонул в снегу по колено, выругался и сплюнул.

— Вот падаль!

Кася из саней чуть не вывалилась, настолько ноги не слушались. Тонда вылез за ней.

— Так что обещала-то? — снова спросил он.

Заржали кони, зашелестели сани, налетел ветер — и вот ничего нет, ни коней, ни саней, только снежная пыль оседает в воздухе, блестит в рассветных лучах.

— Прийти к нему обещала, — ответила Кася. — Сама.

Тонда аж сплюнул, аж шапку с головы сорвал, сжал в руке и ударил ей о бедро:

— Совсем дура?!

Кася пожала плечами.

— Сказала, что волчью шкуру хочу прежде добыть, чтобы в ноги себе в санях бросить. Велела помочь. Вот, помогает, — она исподлобья посмотрела на колдуна, который хватал ртом морозный воздух, по-дурному глаза таращил, будто не узнавал ее. — Что?

— Да ничего, — процедил Тонда.

— Даже жалко, что сама раньше не додумалась, — сказала Кася.

— Ну так прижало — вот думалка и отросла, — едко сказал Демьян. — Пойдемте, чую я — огнем пахнет. Нечего тут стоять, а то замерзнем. Надо греться. Чай, люди добрые, а добрые люди на мороз других людей не выгонят.

И они пошли вперед и немного вверх, по тропе, которую человеческий глаз не видел, зато чертово чутье различало.

Хрустел наст под ногами, шелестели деревья, разгорался погожий зимний день. Лес был другим, не таким, к чему Кася привыкла: темным, мшистым, даже сквозь снег было видно, как много здесь мха на деревьях наросло. Деревья стояли близко друг к другу, будто сплотились вокруг чего-то, что от чужаков охранять стоило. Они цеплялись за рукава, норовили шапку содрать, оцарапать лицо: стой, где стоишь, путник, дальше идти нельзя!

Но Демьян ругался, по-своему, по-чертовски, и Тонда тоже ругался, как будто бы оба с лесом договаривались — не добрым словом, так злым, и лес прекратил показывать норов, пропустил их, открыл узкую тропу, ведущую вверх. Осколки больших камней лежали как ступени, обманчиво-удобные: Кася наступила на один и тот закачался, чуть не уронил.

— Ты осторожней, девка, — подхватил ее Демьян за локоть. — И смотри, людям добрым, которых встретим, ни слова про то, что ты — девка.

— Почему это? — спросила она быстрее, чем подумала.

— Потому что те добрые люди, может, и не добрые вовсе, — отозвался Тонда.

— А, может, и не люди совсем, — сказал Демьян и громко крикнул "гхэ!" в лес, будто осаживал кого-то.

Лес зашумел, в нем что-то закопошилось, пронеслось по кронам. Посыпалась труха и снег. Черт толкнул Касю в спину, мол, давай, вперед, девица, и Кася пошла, опираясь на деревья, высоко поднимая ноги. Знала бы