Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

А Кася стоит, еле живая, вытирает слезы, размазывает их по щекам вместе с кровью. Саднит ее рана от слез соленых, и меж ребер так холодно, так пусто, что хочется свернуться клубком — и лежать в темноте, пока не умрешь.

Что-то отсек от Каси волшебный нож, что-то важное, только названия тому она не знала, не могла пока найти.

Кася судорожно вздохнула.

Приедет Тонда — что она ему скажет? Одни беды от Каси, одно горе. Пришла — и принесла с собой лихо, а потом его приумножила, потому что дура она, Катаржина, как есть дура.

— Не грусти, хозяйка, — сказал Демьян.

Он вернулся, надев на себя облик мужика-возницы, и протянул Касе белый платочек.

— На вот, слезки вытри.

Кася вытерла — платок тут же стал весь в ржавых и черных разводах. Видать, копотью лицо тоже измазало.

— Сейчас выдохнем, вещи возьмем, запрем дом — и к твоему колдуну махнем на вьюжных санях. Ну, ты чего? Остаться хочешь и тут подождать? — он приобнял ее за плечи, большой и теплый.

Совсем не страшный будто бы.

— Де… Дедушка… — прошептала Кася.

— Домовой-то? — понял Демьян. — Да жив он, не боись. В лесу схоронился. Все, пойдем, пойдем… А то сопля к носу примерзнет.

II

Тонда вернулся уже в ночи, с домовым — маленьким дрожащим зверьком — за пазухой. Зашел в избу, вытащил его за большие, как у зайца, уши, посадил на пол. Домовой сжался весь, забился в угол и зыркал оттуда огромными круглыми глазами.

Колдун скинул свои шкуры, повесил на крюк.

— Ну, — сказал он, грозно глядя на Касю и Демьяна, притихших на лавке. — Рассказывайте, что натворили!

Они переглянулись — и рассказали. Кася — про ножичек, про Волчка и про Богданову душу, обернувшуюся свиристелями. Демьян — про то, как поймал его Волчок за хвост, запер в бане, колдовством замки закрыл. Потому и пришлось с огнем договориться, пропалить дыру в крыше.

— Но ты не боись, хозяин, — затараторил Демьян. Был он сейчас мальчишка со взрослым, злым взглядом, бойкий и деловитый. — Сгорело маленько, больше дыму было. Я огонь потушил, а дыру ту залатаю, только надо досок раздобыть. Я черт рукастый, а за добро добром платят.

— Да уж, — пробормотал Тонда. — За добро добром…

Вот Мстиша и отплатил, подумала Кася, а потом другое подумала: что она-то не лучше Мстиши, выходит.

Колдун погладил бороду дрожащими пальцами, махнул рукой и тяжело вздохнул. Он подошел к ларю, порылся в нем, достал бутыль зеленого стекла, обвязанную бечевой, как сеткой, с глиняной пробкой, запаянной красным сургучом, и поставил ее на стол.

— Подай чарки, Катаржина. И ужин тоже, нечего сидеть грустить — думать будем, что дальше делать.

У Каси горло перехватило от радости, аж закашлялась. Она-то думала, что колдун прогонит ее, как только в дом зайдет: за сожженную баню, за сбежавшего Волчка, который тут не только горшки побил со злости, но и колдунских следов наоставлял — Демьян ходил, вынюхивал, рычал на что-то.

За добро-то добром платят, а она отплатила — чем? Разрушением и бедой.

Но Тонда прогонять никого не собирался будто бы, не ругался даже.

— А чего тебя ругать? — пожал он плечами, когда Кася поставила на стол горшок со стряпней. — Строже, чем ты сама, никто тебя не наругает. Дай, щеку гляну, — велел Тонда и поднес лучину к Касиному лицу. — Вдруг зашить надо.

Опалило жаром. Порез успел закрыться и не кровил, но ныл, засохшая кровь неприятно тянула кожу. Кася не видела себя в зеркале — и трогать лицо боялась. Да что там: думать о том боялась, потому что как подумаешь — сразу хоть к Богдану иди, ложись с ним вместе в могилу! Это волосы — они отрастут, будет новая коса со временем. А шрам — это шрам, он навсегда на щеке поселится, будет напоминать о том, что случилось.

Может, колдовством Тонда стянет края пореза, сотрет с Касиного лица нежеланный знак? Кася судорожно вздохнула и попросила об этом, чувствуя, как неохотно, трудно ворочается во рту ставший вдруг тяжелым и сухим язык.

А вдруг — возьмет Тонда и откажет?

Колдун не согласился и не отказал. Он вообще ничего не ответил, только сощурился. Дотронулся до ее щеки осторожно, не касаясь краев раны, повернул Касину голову, чтобы получше рассмотреть след от ножа. Покачал головой и, наконец, сказал с горьким вздохом:

— Я бы помог. Если бы мог. Но тут, Катаржина-свет, ничем уже не поможешь. Не простым ножом резали, сама знаешь.

И пошел рыться в своих травках и мазях.

Демьян, который из мальчишки превратился опять в возницу и будто половину избы занял, загородил широкими плечами, откупорил бутыль, разлил в две чарки настойку, пахнущую клюквой и пряностями.

— Шрам все равно останется, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Я же говорил. Хоть мажь, хоть не мажь, хоть заговоры шепчи, хоть молись кому…

— Замолчи! — прошипела Кася, которой плакать хотелось от всего этого.

И стыдно было: по красоте ведь своей плачет по утраченной. Не о семье покинутой грустит, не о душе своей печется бессмертной, чертом обкусанной, а о том, что не быть ей больше красавицей, никогда-никогда.

— Так вот затянется быстрее, — ответил Тонда и протянул Касе горшочек с мазью. — И зараза не пойдет в кровь. На вот, пользуйся. Только умойся прежде и чистой тряпицей протри.

Тряпицу он ей тоже дал.

Кася схватила ее и выскочила из дома, вытирая рукавом слезы. Даже не набросила ничего на плечи.

На улице было холодно, дымом пахло едко, но облака расступились и мороз высеребрил весь мир и звезды над ним. Алым и золотом догорал закат у самой кромки неба, было не темно — ясно, как бывает только в морозные зимние ночи.

Кася разбила тонкий, хрусткий ледок, наросший уже на поверхности воды в бадье, что стояла в шаге от крыльца. Тряпочка пахла травами и свечным воском. Кася смочила её и осторожно, морщась от предчувствия боли, приложила к лицу.

Холод, до того жгучий, теперь казался приятным: он унял боль, которая дергалась, тянула щеку, жила в ней, жаркая и злая. Злая, как сама Кася сейчас была, как слезы ее горяченные, крупные, которые все текли и текли из глаз.

Ей было страшно, но так же страшно хотелось узнать, что с ней теперь, на кого она похожа, стриженая, раненая, уже