Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

Идти сквозь снег, под которым попадались то ямы, то крупные, извилистые корни, то поваленные древесные стволы, было тяжело. И Тонда запыхался, и Кася уже еле волочилась. Только Демьян был бодр, даже весел, по-злому так, по-темному.

— Скоро, скоро, — говорил он, оборачиваясь. — Дымом пахнет — и мясом пахнет. Готовят там, ух, хорошо готовят. А где мясо — там и вино найдется, верно я говорю, колдун?

— С чего ты взял, что с тобой поделятся? — холодно спросил Тонда.

— Ну так добрые же люди, — рассмеялся черт. — Добрые люди делятся. А раз не делятся — значит, недобрые, значит, нечего им вкусно есть и сладко пить.

Потом он остановился, цыкнул, мол, тихо, и махнул рукой.

Кася вгляделась вперед: за стволами деревьев, поросших мхом и лишайниками, сквозь густой подлесок проглядывался просвет.

— Вы тут постойте, — сказал Демьян. — Я пойду, проверю. Знак подам, можно ли идти.

Он обернулся дроздом-рябинником и упорхнул, Кася ойкнуть не успела.

Тонда тяжело, с горьким вздохом сел прямо в снег, прислонился спиной к поваленному дереву и посмотрел на Касю устало и недовольно.

Кася насупилась, ощетинилась вся, подобралась.

— Что? — спросила она. — Ругать будешь?

— А если буду?

— Ну так ругай! — выплюнула она.

— А толку? — огрызнулся Тонда. — Все равно уже сижу жопой в сугробе один черт знает где.

Кася вспыхнула еще больше:

— Я не знаю, чего ты за нами пошел! Сам же в сани прыгнул, я не звала!

— Тихо, тихо, Катаржина! — он примирительно выставил руки вперед.

Они смотрели друг на друга, до слез злая, румяная от этой злости Кася и смущенный, растерянный и тоже румяный — от смущения и мороза — колдун. Смотрели, смотрели, а потом оба разом выдохнули.

— Прости, Тондушка, — хлюпнула Кася носом. — Это я не на тебя, на себя злюсь.

— И я не на тебя злюсь, — признался он. — Я за нас боюсь, вот и резок.

— Не надо было тебе с нами идти! — все же выдохнула она. — Если и был долг у тебя перед Казимиром, то сполна ты его отдал уже.

— А тут я сам разберусь, — ответил он. — Должен кому что или нет. Может, вместе сгинем, но без меня ты вернее сгинешь, а мне с этим грузом жить еще.

Он протянул было руку, чтобы по плечу ее погладить, но даже дотронуться не успел — на рукав ему капнул двуцветный птичий подарочек.

Тонда взял горсть снега и попытался оттереть пятно.

— Вот и пойми этого черта, — проворчал он. — Знак он подал или высказал, что на уме.

— Знак-знак, — сказал Демьян-дрозд. — Иди-иди.

Они вышли к разрушенной каменной башне. К тому, что от башни осталось: серой каменной кладке, заросшей лесом так, что она стала частью этого леса. Сухие плети вьюнка ползли по стенам вверх, внутри обосновалась кривая сосна, еще одна проросла сбоку так тесно, что казалось: вверх по стене карабкается рыжая змея.

Над башней синело ясно безоблачное небо.

— Тихо, — Тонда приложил палец к губам. — Тут кто-то есть.

— Правильно, — раздался голос Демьяна. Он снова стал мужиком-возницей и шел вслед за ними. — Надо с хозяевами поздороваться.

Он кивнул на лестницу — десяток каменных ступеней, ведущих туда, где была раньше дверь, а теперь лишь зиял провал в стене. Кто-то вычистил эти ступени от снега, сбил лед, если он был. И дымом тянуло сильно, и едой пахло.

Кася шла за Тондой, слышала за спиной тяжелое дыхание черта, смотрела по сторонам.

Вот на дереве содрана кора, срезана чьим-то ножом.

Вот след на снегу — человеческий.

Как бы ни таились те, кто жил в этой башне, рядом со своим жилищем они не были так осторожны.

Внутри были остатки каменного пола, сквозь который проросла трава и крошечные деревца. У стены лежали какие-то тряпки, чернел след от кострища, как будто бы кто-то прятался здесь от непогоды, но уже давно ушел. Или умер.

— Эй, хозяева! — рявкнул Демьян зычно.

Кася чуть сама не присела от этого окрика.

Ответом были шелест леса и еле слышный шорох мелких камешков, сорвавшихся со стены.

— Люди добрые, встречайте гостей! — снова крикнул Демьян и для убедительности громко затопал, застучал палкой по стенам.

Башня отозвалась шорохами и скрипами, мельтешением теней и солнечных пятен. У Каси закружилась голова от этого, пришлось зажмуриться, схватиться за меховой Тондин рукав.

Когда она открыла глаза, перед ними стояла девица. Кася сначала подумала, что это Аника-Вельгемина, но нет, эта была не тонкой-хрупкой королевной, а девкой в теле, да и постарше, чем Касина знакомица. Но глаза — льдисто-голубые, почти прозрачные, и волосы — бледное-бледное золото, заплетенное в две косы, и платье это — дорогая парча, мех, высокая шапка — все было похоже.

Девка вытерла нос скомканным платком, некогда белым, а теперь — серовато-бурым. Посмотрела на них с прищуром темных собольих бровей. Скривила пухлые, будто ягодами измазанные губы.

— Вы кто таковые будете, а? — спросила лже-Аника зло. — Я ждать вас не ждала и знать не знаю! Ну-ка, прочь пошли, а то псов позову! У меня псы знаешь, какие? Звери лютые!

Она громко свистнула, тявнкнула и грозно уперла руки в бока.

— Тихо, тихо, госпожа хозяюшка, — ласково сказал Демьян, выйдя вперед. — Не обидим. Не надо псов.

Кася подумала, что ни в каких псов он не верил. Думал, небось, что девчонка их запугивает.

Но та расхохоталась, заливисто, с подвизгиванием.

Кася разглядела пятна грязи на дорогой парче, истрепанные рукава платья и то, что на ногах у девицы были щегольские сапожки, неуместные здесь, в разрушенной башне посреди леса. Такие же неуместные, как парча эта вся, как нарядное платье, набравшее уже на подол веточек и иголок.

— Не обидят они! — смеялась девица. — Ох, не обидят меня! Да я сама кого хошь обижу!

Раздалось рычание — два серых пса, каждый — едва не с теленка размером, оказались у ног своей хозяйки. Они не скалились, только порыкивали на чужаков, били хвостами, ластились к хозяйским рукам, посматривали недоверчиво, но было понятно: если хозяйка башни прикажет — кинутся, глазом не успеешь моргнуть.

— Ну, раз пришли, — сказала та спокойно. — Так пойдемте, гости дорогие. Поговорим.

Она кивнула куда-то вглубь развалин, сама туда пошла, поглаживая собак за ушами, но остановилась, обернулась:

— Меня Найденой звать, — сказала. — А вы кто?

— Я Демьян, — сказал черт, ухмылясь.

Может, думал уже, как он этих собак за хвосты поднимет и выкинет с холма прочь.